Пленница его безумия

***

— Вместе? Ты и я? — перебил он, и его усмешка прозвучала, как скрежет металла. Он наклонился ближе, и Юна почувствовала запах табака, дорогого одеколона и чего-то опасного.

— Мы никогда не были «вместе». Ты была удобным аксессуаром. Фоном, которую не замечают, пока она не начинает скрипеть. И даже это время истекло.

Её глаза наполнились слезами ярости и унижения. Она не привыкла слышать такое. Она — Хан Юна. Принцесса школы. Девушка, перед которой все преклонялись.

— Аксессуар? — её голос дрогнул, сорвался на фальцет.

— Я? Хан Юна?!

Она сделала шаг вперёд, забыв о страхе.

— Я всё для тебя делала! Закрывала глаза на твои выходки. Поддерживала твой статус. Была той, с кем ты мог появиться где угодно, не стыдясь. А она... она тебя даже на порог своего дома не пустит! Она презирает тебя, Сонджэ. Как и все.

Она дышала тяжело, грудь ходила ходуном.

— Ты слышишь? Как и все!

Его рука молниеносно взметнулась и сжала её подбородок. Пальцы — холодные, сильные — впились в кожу так, что она замерла, не в силах пошевелиться. Он заставил её смотреть ему прямо в глаза.

— Вот именно, — произнёс он тихо, почти ласково.

— Все меня либо презирают, либо боятся. Это скучно.

Он наклонился ещё ближе, и его дыхание коснулось её губ.

— А она не боится. И не презирает. Она смотрит на меня, как на существо с другой планеты. Как на ошибку природы, которую пытается понять. Её страх другой. Как у животного, которое впервые видит огонь. Она боится не меня. Она боится того, что я могу с ней сделать.

Он отпустил её подбородок, и Юна судорожно вдохнула, отшатнувшись.

— И мне интересно, — продолжил он, отступая на шаг и засовывая руки в карманы, — что будет, когда этот огонь коснётся её. Сломается ли она... или загорится сама.

Юна смотрела на него, и в её глазах смешались ненависть, боль и что-то ещё — горькое, безнадёжное.

— Ты сходишь с ума, — прошептала она.

— Из-за неё ты становишься посмешищем. Все видят, как ты за ней таскаешься. Как смотришь. Как дрожишь над каждым её шагом.

— Посмешище — это ты, — перебил он, и его голос стал жёстким.

— Твои дешёвые интриги. Твои грязные сплетни. Твой идиот на базаре. Ты хотела ударить по ней — ударила. И что?

Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Юна пошатнулась.

— Она не сломалась. Она стала интереснее. Ты своими руками сделала её жертвой, которую нужно защищать. Ты подарила мне прекрасный сюжет. Спасибо.

Он произнёс это «спасибо» с такой издевательской вежливостью, что у Юны перехватило дыхание.

Слёзы потекли по её щекам, смывая идеальный макияж. Чёрные разводы поползли по бледной коже, делая её похожей на клоуна после неудачного выступления.

— Я тебя ненавижу, — выдохнула она, и в голосе её не было силы — только пустота.

— Привыкай, — пожал он плечами.

— Многие ненавидят. Но теперь слушай сюда очень внимательно, Хан Юна.

Он шагнул к ней, и она инстинктивно отступила, хотя отступать уже было некуда — холодный капот машины врезался в спину.

— Твоя игра окончена. Ты сделала свой ход. И проиграла.

Он говорил ровно, деловым тоном, словно обсуждал погоду или подводил итоги совещания.

— Если ты ещё раз — напрямую или через своих кукол — тронешь Ким Т/и. Не словом. Не намёком. Не даже взглядом. Я уничтожу тебя.

Он сделал паузу, давая ей время осознать.

— О, да. Вспомнил кое-что интересное. Твой отец ведь так гордился своим новым контрактом с муниципалитетом? Будет жаль, если вдруг всплывут доказательства коррупции.

Юна побледнела ещё сильнее.

— А твоя мама с её благотворительным фондом... — он притворно задумался,

— Как думаешь, что скажут спонсоры, если узнают, на что на самом деле идут их деньги?

— Ты не посмеешь, — прошептала она, но в голосе не было уверенности.

— Ты правда хочешь это проверить? — он приподнял бровь, и в этом движении было столько холодного высокомерия, что Юна сжалась.

Она молчала. Не могла вымолвить ни слова. Только кивнула — резко, отрывисто, как кукла, у которой дёрнули ниточку.

— Умница, — кивнул Сонджэ.

— Ты хотела быть королевой этой песочницы? Пожалуйста. Но помни - ты правишь, пока я позволяю. А мой интерес теперь в другом месте. Не пересекай его путь.

Он наклонился к ней, почти касаясь губами её уха.

— Поняла?

— Д-да, — выдавила она, чувствуя, как её тело сотрясает мелкая дрожь.

— Отлично. И последнее, — он выпрямился, и его взгляд стал ледяным и пустым, как ночное небо.

— Забудь о любых «ожиданиях». Ты для меня — никто, и не станешь кем-то значимым. Не напоминай о себе.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь.

Его шаги гулко разнеслись по пустой парковке, отражаясь от бетонных стен, и вскоре стихли где-то в темноте.

Юна осталась одна.

Она стояла, прислонившись к капоту, и смотрела в ту сторону, куда он ушёл. Её тело дрожало. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с размазанной тушью.

Он отшвырнул её.

Как пустую пачку из-под сигарет. Как надоевшую игрушку. Как мусор, который больше не нужен.

И заставил смотреть, как его интерес теперь принадлежит другой. Той самой.

 «Ангелу» с медовыми глазами, которая даже не знает, какую бомбу заложила под её жизнь.

Она медленно сползла по капоту на корточки, обхватила колени руками. Сигареты выпали из сумочки, рассыпались по бетону.

Она не курила с пятнадцати. Но сейчас достала одну, дрожащими пальцами поднесла к губам, щёлкнула зажигалкой.

Первая затяжка обожгла горло. Она не закашлялась.

Просто смотрела в темноту, пока сигарета медленно догорала, обжигая пальцы.

Мысли были не кричащими. Тихими. Чёткими. Как щелчки взводимого курка.

*«Он меня выбросил. Из-за неё. Эта серая, ничтожная...»*

Она выбросила окурок. Поднялась. Отряхнула пальто.

Достала зеркальце — маленькое, в золотом ободке, подарок матери. Посмотрела на себя.

Размазанная тушь. Бледная кожа. Красные, опухшие глаза.

Она выглядела как жертва.

Она больше никогда не будет жертвой.

Она поправила макияж кончиками пальцев, приводя лицо в порядок. Кое-как, но лучше, чем было. Потом закрыла зеркальце и убрала в сумочку.

Её лицо в отражении последний раз мелькнуло — бледное, но спокойное.

Как у директора перед важным совещанием.

«Прямо сейчас делать ничего нельзя. Он на взводе. Застучит сразу же. Но... нельзя оставлять всё так. Он не может просто взять и выиграть.»

Она подняла воротник пальто и пошла к выходу с парковки. Шаги больше не дрожали. Они были твёрдыми. Мерными.

В её голове уже всплыло имя. Человек. Оружие, которое не оставляет следов.

Дядя. Хан Джихун.

Ему двадцать пять. Он гнилой цветок на семейном древе, который никто не решается срезать. Красивый — страшной, кукольной красотой. Дорогие костюмы, мягкие манеры, улыбка, которая не трогает глаз. Холодные, рассматривающие пальцы — чужие запястья, чужие шеи, чужие судьбы.

Он не бандит. Он — коллекционер.

У него есть деньги, время, вкус и изнанка этого вкуса. То, что он хранит в запертых комнатах своего пентхауса. Фотографии. Воспоминания. Людей, которые перестали быть людьми после встречи с ним.

Юна всегда презирала его. С брезгливостью смотрела, как он разглядывает молоденьких официанток на семейных ужинах. Как его пальцы задерживаются на чужом запястье чуть дольше, чем нужно. Как он провожает взглядом девушек, которые кажутся ему... интересными.

Они не были близки, но на семейных сборах он всегда смотрел на неё таким взглядом, от которого становилось мерзко.

Но сейчас он виделся ей идеальным инструментом.

Хрупкое. Невинное. Чистое.

Он обожал такое. Смотреть, как оно трепещет. А потом — ломать. Пачкать. Добавлять в свою коллекцию.

Она достала телефон. Нашла контакт. Нажала вызов.

— Оппа, привет? — её голос был мягким, расстроенным, совсем не тем, что минуту назад.

— Извините, что так поздно. У меня... случилось кое-что. Мне нужен совет.

Пауза. Голос на том конце — вкрадчивый, заинтересованный.

— Юна-я? Какая неожиданность. В такой час... Что-то серьёзное?

— Да, — она выдохнула, стараясь, чтобы голос звучал слабо, беспомощно.

— Я не знаю, к кому ещё обратиться. Вы всегда... вы всегда казались мне самым понимающим.

— Конечно, милая. Я всегда рад помочь своей любимой племяннице. Приезжай ко мне в любое время. Я выслушаю тебя, малышка.

Она улыбнулась в темноту.

Улыбка не тронула глаз.

— Спасибо, дядя. Вы такой... добрый.

Она сбросила вызов. Убрала телефон.

Её шаги эхом разносились по пустой парковке. Впереди горел вывеска «ВЫХОД». Красная. Мигающая.

Она шла к ней, и в её голове уже не было сомнений.

Она не знала, что именно сделает дядя. Не знала, как далеко он зайдёт. Но знала одно.

Т/и больше не будет прежней.

Её свет — слишком яркая мишень для такого, как Хан Джихун.

*«Ты хотел зрелища, Сонджэ?»*

Она толкнула дверь. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, колючий.

*«Ты его получишь».*

Она шагнула в темноту.

*«Мне больше нечего терять»*.

Продолжение следует...