1. Столкновение
***
Я до сих пор жалею, что тогда решила пойти домой не привычным путем и свернула на задний двор школы, чтобы укоротить путь. Наверное, во всем виновата усталость и желание поскорее оказаться дома после долгого дня. Если бы я не сделала этого — всё могло сложиться иначе. Или нет. Возможно, он все равно нашел бы меня. Говорят, такие люди, как он, всегда находят то, что хотят.
Я помню тот вечер, когда впервые столкнулась с ним. Слово «встретилась» здесь не подходит — оно слишком мягкое, слишком случайное.
Это было именно столкновение. Как будто я, спокойно плывя по своей привычной, солнечной реке, вдруг на полном ходу врезалась в черный, холодный, гранитный утес. Утес по имени Гым Сонджэ.
Как я могла не знать этого... высокомерного человека? Впрочем, «человек» — тоже слишком мягкое слово. Ублюдок? Монстр? В школьных коридорах о нем шептались, его боялись, его ненавидели и... желали. А я же просто старалась не замечать. Мой мир состоял из книг, друзей, музыки и теплого света из окна кухни по вечерам. Его мир был чужим, темным, и я не хотела в него заглядывать.
А он, похоже, решил, что я в него войду.
Я, Ким Т/и, всегда была... какой? Невинной, наверное. Но не глупой. С привлекательной внешностью — так мне говорили, хотя я никогда не придавала этому особого значения. Я верила в добро, но имела свою волю и внутренний стержень. Не та, что сломается от первого же грубого слова. Может, именно поэтому он и обратил на меня внимание? Потому что я не бегала за ним, как другие, с восхищенными взглядами? Потому что мой свет, наивный и чистый, был полной противоположностью его тьме?
Тот вечер изменил всё.
Задний двор был пустым и тихим. Сумерки уже сгущались, и длинные тени от зданий ложились на асфальт. Я почти подошла к калитке, ведущей на улицу, когда услышала приглушённые голоса. Смех. Сквернословие.
Я замерла, инстинктивно прижавшись к стене. Из-за угла спортивного склада вышла группа парней. И в центре — он.
Гым Сонджэ. Он стоял, опираясь спиной на кирпичную кладку, и курил. Даже в этой небрежной позе в нём чувствовалась опасная, хищная грация. Его взгляд был расфокусированным, скучающим. Он что-то говорил, и его люди слушали с подобострастным вниманием.
Я попыталась проскользнуть незамеченной, сделав пару быстрых шагов к калитке.
— О, — раздался громкий, нарочито грубый голос. Один из них, коренастый парень с дерзкой ухмылкой, отделился от группы.
— Кого это мы тут потеряли? Ангелочек заблудился?
Я подняла голову.
— «Отойдите, пожалуйста». Голос мой прозвучал чётко, но внутри всё сжалось.
— А мы и не думаем отойти, — он шагнул вперёд, преграждая путь.
— Давай познакомимся поближе,поиграем... У нас как раз время есть.
Парень засмеялся и шагнул ближе.
В этот момент движение в группе прекратилось. Сонджэ медленно, с преувеличенной небрежностью, повернул голову. Его взгляд, пустой и усталый, скользнул сначала по тому парню, потом по мне. И остановился. На мне.
Он не сказал ни слова. Просто оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов. Его движение было плавным, бесшумным.
Он даже не посмотрел на того. Его взгляд, тяжёлый и пустой, был прикован ко мне. Одним движением он взял того за шиворот и отшвырнул в сторону, как пустую банку.
— Ты оглох? — голос Сонджэ был тихим, почти скучающим.
— Она сказала «отойдите». Значит, отойди.
Тот парень, съёжившись, быстро юркнул назад, в толпу, которая внезапно стала очень тихой и очень незаметной.
— «Пожалуйста», — повторил Сонджэ за мной, растягивая слово.
— Какое милое слово.
Сонджэ снова повернулся ко мне. Теперь он смотрел прямо. И в этом взгляде уже не было скуки. Было холодное, неспешное изучение. Как будто он только что заметил что-то необычное. То, что я не расплакалась, не убежала, а стояла и смотрела в ответ.
— Извини за... за этих животных, — произнес он. Слово «извини» в его устах звучало как самая язвительная насмешка.
— Они не понимают, как обращаться с... хрупкими вещами.
Я не знала, что сказать. Спасибо? Нет. Это не было помощью.
И, не дожидаясь ответа, который и не мог прийти, он кивнул. Едва заметное движение подбородка. Его свита, как один организм, развернулась и стала расходиться, растворяясь в сумерках без лишнего шума.
Он же ещё секунду постоял, глядя на меня тем взглядом, в котором читалась не угроза, а... неизбежность. Как у человека, который только что сделал первую ставку в долгой, сложной игре, исход которой ему уже ясен.
— Но я... я бы справилась, — выдохнула я, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется волной гнева. На кого — на него, на них, на себя? Я не знала.
Он приподнял бровь, и в его глазах мелькнула искорка чего-то похожего на интерес.
— Справилась? — Его голос стал тише, но от этого только опаснее.
— Вежливо попросила бы остановиться всех, кто буквально хочет затащить тебя в тёмный угол? Кто уже представляет, как рвёт эту милую блузку и как ты плачешь? Они бы не остановились, Т/и. Они бы приняли твою вежливость за слабость. А твои слёзы — за музыку.
Он сделал шаг ближе, и я почувствовала, как воздух вокруг стал густым и тяжёлым.
— Мир не состоит из таких, как ты. Он состоит из таких, как они. — Он кивнул в сторону, где только что была его «свита».
— И таких, как я. Разница лишь в том, что они — животные, действующие по инстинкту. А я... — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха.
— Я — хищник, который сначала решает, стоит ли добыча усилий. И я уже решил. Ты — стоишь.
Я посмотрела ему прямо в глаза, и в моём взгляде не было ни страха, ни подобострастия, лишь тихое недоумение.
— Тогда получается, ты ничем от них не отличаешься, — сказала я тихо, но чётко.
— Ты просто придумал себе более красивые слова. «Хищник». «Решение». Но цель та же — поймать, сломать, присвоить.
Его губы дрогнули. Но это не была улыбка. Это было что-то голодное и признательное.
— Ах, вот оно, — прошептал он с каким-то странным, почти болезненным восхищением.
— Вот та самая чистота, которая видит суть. Да, цель та же. Но разница, моя наивная, в процессе.
Он отступил на шаг, и его взгляд стал отстранённым, аналитическим.
— Т/и, да? — спросил он вдруг. Он произнёс моё имя тихо, растягивая гласную, как будто проверяя его на прочность.
И от этого стало по-настоящему холодно. Он знал. Он уже давно всё знал. Это не было случайностью. Это было... ожиданием.
— В следующий раз, если захочешь сократить путь, — продолжил он, и его голос стал ещё тише, почти интимным.
— Подумай дважды. Не все короткие дороги ведут к цели. Некоторые заводят в ловушку. Намеренно.
— Я знаю, кто ты... все знают. Но это не даёт тебе права говорить за меня или... отталкивать людей от меня.
Его губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.
— Право? — он произнёс это слово с лёгким презрением, как будто оно было чем-то абстрактным и не имеющим силы.
— Это не право, Т/и. Это необходимость. Ты сидишь у окна в библиотеке, читаешь «Маленького принца» и плачешь над гибелью розы. Ты отдаёшь свой десерт той девочке из 8-го класса, у которой нет денег на ланч. Ты улыбаешься так, как будто в мире нет зла. В моём мире такие, как ты, не выживают. Если не сломаются сразу.
Она отшатнулась, будто он ударил её. Не физически, но его слова были ударом.
— Ты следил за мной, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала тревога.
— Да, — ответил он просто, без тени смущения.
— Долгое время. Ты — самый интересный объект наблюдения в этой скучной школе. Ты не играешь роли. Ты настоящая. А настоящее — это редкость. И большая уязвимость.
Они пошли по тихому скверу не потому, что он предложил, а потому что он просто пошёл в ту сторону, и она, всё ещё ошеломлённая, пошла рядом.
— Я не объект, — тихо сказала она, глядя на жёлтые листья под ногами.
— Всё в этом мире — объект, — парировал он.
— Люди, вещи, чувства. Всё можно иметь, контролировать или уничтожить. Всё, кроме, пожалуй, тебя. Пока что.
— Это ужасно так думать...
— Это реалистично. А ты живёшь в сказке, Т/и. И мне... интересно, что будет, когда сказке придёт конец. Сломаешься ли ты. Или выживешь.
Они дошли до скамейки. Он сел, она осталась стоять.
— Садись, — сказал он.
Она села на самый край, держа дистанцию.
— Твой номер, — сказал он, протягивая руку, ожидая, что она отдаст ему свой мобильник.
— Зачем? — спросила она, обхватывая сумочку. Её доброта не делала её глупой. Она чувствовала опасность, исходящую от него плотными, тяжёлыми волнами.
— Чтобы я мог убедиться, что ты дошла до дома. На случай, если эти «другие», что хотят тебя заполучить, станут слишком настойчивы. Я могу это прекратить.
— Я не хочу, чтобы ты «прекращал» что-то для меня.
— Я сама справляюсь. Я не хочу быть кому-то должна.
— Ты уже должна, — он откинулся на спинку скамьи.
— Ты должна мне за то, что я убрал того идиота. В моём мире так работает. Оказал услугу — получил право на ответную. Дай номер. Это небольшая плата.
Это был шантаж. Голый и циничный. И он произнёс это с такой спокойной уверенностью, что у Т/и перехватило дыхание. В её мире царили доброта и взаимопомощь. В его — долги и власть. Она медленно, с чувством, что совершает ошибку, но не видя иного выхода (он не отстанет, она это уже поняла), достала телефон. Их пальцы соприкоснулись. Её пальчики были тонкими и холодными от волнения. Его — тёплыми.
Он ввёл свой номер, позвонил себе, отдал телефон.
— Теперь ты от меня не скроешься, Ким Т/и из 11 «Б». — сказал он, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное и торжествующее.
— И они — все те, кто на тебя смотрит с желанием — теперь тоже узнают. Что ты теперь моя.
У её подъезда он остановился, заслонив собой пол-улицы.
— Заходи, — сказал он.
— И не оборачивайся. Если обернёшься — сочту за приглашение.
Его слова повисли в холодном воздухе. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Её добрая, открытая душа была в смятении. Он был воплощением всего, чего она боялась и не принимала. Но в его жестокости была какая-то гипнотическая, разрушительная искренность. Он не притворялся хорошим. Он был настоящим в своём зле.
— Увидимся, — сказал он не как вопрос, а как пророчество.
— Нет, —тихо прошептала она и скрылась в подъезде.
Она сидела на полу, обхватив колени. Телефон в кармане жёг, как клеймо. Её светлая сказка только что обрела злого волшебника, не влюбленного, а одержимого её красотой, чистотой и непринадлежностью ему. И первый шаг в его клетку был уже сделан.
.
.
.
.
.
.
Продолжение следует...