драблы | dangerlyoha

Следующая неделя стала для Леры испытанием на прочность.

Она решила — по-настоящему решила, не просто сказала себе в очередной раз, а именно решила — что хватит. Хватит быть той, кто всегда делает первый шаг. Хватит придумывать поводы, чтобы зайти «просто на пять минут», которые растягиваются на часы. Хватит тащить ему еду, когда он даже не просит. Хватит смотреть на него так, будто он — центр её вселенной.

Потому что он прав. Он с самого начала говорил ей: не переезжай. Не надо. Я не умею быть тем, кого можно любить. Я умею только орать, быть мудаком и отталкивать людей, пока они сами не ушли.

И она тогда не послушала. Приехала. Поселилась напротив. И теперь каждое утро просыпалась и видела его окна. Каждую ночь засыпала, зная, что он там, за стеклом, может быть, тоже не спит.

Но она больше не будет бегать.

Прошло три дня с того вечера, когда она стояла у его двери и слышала, как он шепчет сам себе: «Зачем ты пришла, дура?». Она не приносила ему еду. Не писала первой. Не заглядывала «на огонёк». Когда он писал ей в Telegram с какой-то ерундой, она отвечала коротко и по делу. Без смайликов. Без подколов. Без попыток продлить разговор.

Лёха заметил это сразу. На второй день он прислал ей мем с котом, который орет в пустоту, и подписал: «Это ты без моего внимания». Она ответила: «Ха-ха», и всё. На третий день он спросил: «Ты жива вообще?», она ответила: «Да, просто занята». Он больше не писал.

И это убивало её изнутри.

Но она держалась. Потому что поняла: если она продолжит бегать за ним, он никогда не сделает шаг сам. Он привык, что она всегда рядом, всегда под рукой, всегда готова примчаться по первому зову. Он воспринимает её как что-то само собой разумеющееся. А она — не само собой разумеющееся. Она — человек. Который устал ждать, когда его заметят.

Четверг. Вечер. Лера сидит на полу в своей гостиной, разбирая коробки, которые так и не открыла после переезда. Она находит старую толстовку — свою, московскую, которую носила ещё в университете. Пахнет домом. Там, в Москве, всё было проще: она была сама по себе, он был сам по себе, они общались по стримам, переписывались, шутили, флиртовали на грани, но это было безопасно. Расстояние в тысячу километров делало их отношения такими, какими они хотели их видеть — лёгкими, ни к чему не обязывающими.

А потом она сорвалась. И приехала.

— Ну и дура, — шепчет она себе, сворачивая толстовку в комок и отбрасывая её в сторону.

Она встаёт, подходит к окну. Смотрит на его дом напротив. Свет на кухне горит. Значит, он там. Может быть, готовится к стриму. Может быть, просто сидит в телефоне. Может быть, тоже смотрит на её окна.

Она задерживает взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Не смотри, — говорит она себе вслух. — Перестань. Ты не маленькая.

Она отворачивается, идёт на кухню, ставит чайник.

—

А у Лёхи в это время всё шло не по плану.

Он сидел в стримерской за компом, открытым на стриминговой панели, но вместо того, чтобы настраивать звук и проверять битрейт, он просто пялился в одну точку. Перед ним стояла пустая кружка. Рядом — телефон с открытым чатом с Лерой. Последнее сообщение от неё: «Ха-ха». Три дня назад.

Он провёл пальцем по экрану, перечитывая их переписку за последнюю неделю. Раньше они писали друг другу постоянно. Она присылала ему мемы, фотки еды, голосовые с криками и смехом, спрашивала, что ему купить в магазине, жаловалась на зрителей, просила совета. Он отвечал либо резко, либо с сарказмом, но всегда отвечал. Она была везде. В каждом его сообщении. В каждом уведомлении. В каждой мысли.

А теперь — тишина.

И эта тишина душила его сильнее, чем любые её обнимашки.

Он злился на себя за то, что скучает. Злился за то, что перечитывает её сообщения. Злился за то, что поймал себя на том, что уже третий день подряд выходит на балкон и смотрит на её окна, надеясь увидеть её силуэт. Злился за то, что чувствует себя брошенным. Потому что он сам всегда был тем, кто бросает. Кто отталкивает. Кто не подпускает.

Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок.

— Ты чего расклеился, Шпак? — пробормотал он себе под нос. — Она просто перестала бегать за тобой. Ты же этого и хотел.

Он хотел. Да. Он говорил ей: не лезь ко мне. Не привыкай. Я не умею. Я испорчу. Я всё порчу.

Но когда она перестала лезть, мир стал каким-то серым. Без её смеха из-за стены. Без её криков: «Лёха, ты мудак!» Без её дурацких пижам и пакетов с едой. Без её рук, обхватывающих его за талию, когда она прижималась лбом к его спине.

Он вдруг понял, что просыпается и ждёт её сообщения. Что каждый звук за дверью заставляет его насторожиться, вдруг это она пришла. Что он уже неделю не может нормально готовить, потому что привык, что она стоит рядом и орёт, что он всё делает неправильно.

Она стала частью его быта. Его ритуала. Его жизни.

А он — мудак — позволил ей уйти.

Он посмотрел на часы. Через час стрим. Надо собираться. Но вместо того чтобы идти в душ, он снова встал, подошёл к окну и уставился на её квартиру. Свет на кухне горел. Она была дома. Она была там. И она не шла к нему.

— Заебись, — выдохнул он. — Просто заебись.

—

Пятница. Вечер. Лера всё-таки решила пойти к нему.

Но не потому что не выдержала. А потому что у неё сломалась вытяжка, и нужно было у кого-то спросить, как её починить. Технически она могла вызвать мастера. Могла загуглить. Могла написать кому угодно другому.

Но она написала ему.

Сообщение было сухим: «Лёх, у меня вытяжка сломалась. Ты не знаешь, что делать?»

Он ответил через две минуты: «Я сейчас приду».

Она выдохнула. Он идёт сам. Она не звала его — он вызвался. Это был прогресс. Маленький, почти незаметный, но прогресс.

Через десять минут в дверь постучали. Она открыла. Он стоял на пороге в серых спортивных штанах и старой чёрной футболке, с взлохмаченными волосами и очками на пол-лица. Он выглядел так, будто не спал несколько дней. Под глазами залегли тени, а на лице было странное выражение — смесь раздражения и чего-то ещё, что она не могла определить.

— Привет, — сказала она, отступая в сторону. — Заходи.

Он вошёл, оглядываясь. Квартира была такой же, та же планировка, что и в последний его визит, те же окна, выходящие на его дом. Её вещи. Её запах. Её атмосфера.

— Ну, показывай, — сказал он, проходя на кухню.

Лера показала на вытяжку. Он подошёл, постучал по корпусу, что-то пробормотал себе под нос, полез под раковину, покрутил вентиль.

— Тут просто засор, — сказал он, не оборачиваясь. — Сейчас почищу.

Она стояла рядом, молча наблюдая за ним. Он работал сосредоточенно, не глядя на неё. Но она видела, как напряжены его плечи. Как он сжимает челюсть. Как нервно проводит рукой по волосам.

— Лёх, — сказала она тихо. — Ты в порядке?

Он замер. Медленно выпрямился и повернулся к ней.

Взгляд у него был странный. Тяжёлый. Она видела его таким только на стримах, когда он смотрел в камеру и говорил что-то серьёзное, — но там это была игра. Здесь это было по-настоящему.

— Я неделю не видел тебя, — сказал он, и голос его звучал как-то глухо, будто он не хотел, чтобы эти слова вырывались наружу. — Ты перестала писать. Перестала приходить. Ты просто исчезла.

Она опустила глаза.

— Ты же сам сказал, чтобы я не лезла, — ответила она. — Ты сказал, что я тебя заебала. Что я душаю тебя своей заботой. Я просто пыталась быть той, кого ты хочешь видеть. Другом. Просто другом.

Лёха сделал шаг к ней. И ещё один. Она не отступала.

— Я говорил это, — сказал он. — Говорил. И я мудак, что говорил это. Я не умею иначе, Лера. Я не умею признавать, что мне кто-то нужен. Я не умею говорить: «Останься». Я только умею орать: «Уйди».

Она смотрела на него, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Что-то менялось. В нём. В ней. В пространстве между ними.

— Лёх, — начала она, но он перебил.

— Я не могу без тебя, — выпалил он, и его голос дрогнул. — Понял? Я не могу. Ты ушла — и я не знаю, что делать. Я просыпаюсь, выхожу на балкон и смотрю на твои окна. Я жду, что ты напишешь. Я ненавижу за это себя, потому что я всегда привык быть один и меня это устраивало, а ты пришла и сломала всё. Ты сломала меня. И я не знаю, как теперь собирать себя обратно.

Она стояла, приоткрыв рот. Слёзы подступали к глазам, но она не плакала. Она чувствовала, как что-то горячее поднимается в груди, заполняет всё пространство, всё её тело.

— Лера, — он шагнул ещё ближе. — Я не знаю, что мы делаем. Я не знаю, что это. Но я знаю, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу, чтобы ты была рядом. Каждый день. Каждый вечер. Я хочу быть тем, кто открывает тебе дверь. Я хочу быть тем, кого ты обнимаешь сзади. Я хочу быть тем, кому ты приносишь пакеты с едой и орёшь, что я всё готовлю неправильно. Потому что без этого я — пустое место.

Она не выдержала. Сделала шаг и уткнулась лицом в его грудь.

— Ты придурок, — прошептала она в его футболку. — Ты просто придурок, Лёха.

Он обхватил её руками, прижал к себе так сильно, что она почти не могла дышать. Она чувствовала, как его сердце колотится. Так же сильно, как её.

— Я знаю, — он уткнулся носом в её макушку. — Я знаю, что я придурок. Я всегда был придурком. Но я хочу перестать им быть. Ради тебя.

Она подняла голову, посмотрела на него. В его глазах было что-то новое. Что-то такое, чего она раньше не видела. Нежность. Страх. Надежда.

— И что теперь? — спросила она.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Но мы придумаем. Вместе.

Она улыбнулась. Сквозь слёзы. Сквозь комок в горле.

— Вместе, — повторила она.

Он наклонился и поцеловал её. Легко, почти несмело, будто пробуя что-то новое. Она ответила, привстав на цыпочки, обхватив его за шею. Они стояли на её кухне, и вокруг не было никого — только они, их дыхание, их сердца. И тишина, которая больше не была пустой. Она была наполнена.

Когда он отстранился, она увидела, что он улыбается. Настоящей улыбкой, без сарказма, без маски.

— Ты моя, — сказал он, и голос его звучал уверенно, но мягко.

Он снова притянул её к себе, крепко обнял.

— Идём ко мне, — сказал он. — Стрим отменяем. Я хочу просто быть с тобой.

— А ты не заебешься? — усмехнулась она.

— Заебусь, — он усмехнулся в ответ, и в голосе снова появился знакомый сарказм. — Но ты мне нравишься, дура. Даже когда заебываешь.

Она засмеялась.

— Ладно, пошли. Но если ты будешь меня бесить, я уйду.

— Не уйдёшь, — он взял её за руку. — Ты уже никуда не уйдёшь.

Они вышли из её квартиры, и она в последний раз обернулась, посмотрев на свои окна. Они шли через дорогу, держась за руки, и Лера чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Она не знала, что их ждёт. Не знала, получится ли у них. Не знала, сможет ли он перестать быть мудаком, а она — быть слишком чувствительной.

Но она знала одно. Они будут пытаться.

—

Они сидели на кухне у Лёхи, пили чай и смотрели на огни Нового Белграда за окном.

Лера сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на свой дом напротив. Лёха стоял рядом, опираясь плечом о стену. В руке у него была кружка с остывшим чаем.

— Слушай, — сказал он, нарушая тишину. — Я хочу тебе кое-что сказать.

Она повернулась к нему.

— Ты знаешь, что я никогда не умел говорить правильные вещи, — начал он, отводя взгляд. — Я всегда говорил что попало, а потом думал. И я часто жалел о том, что говорил. Но сейчас я хочу сказать тебе то, что думаю. На самом деле. Без приколов.

Она кивнула, не отрывая от него взгляда.

— Я, блять, не знаю, что будет завтра, — сказал он. — Я не знаю, что будет через месяц. Через год. Но я знаю, что сейчас я хочу, чтобы ты была здесь. В моей жизни. И что я готов попытаться не быть мудаком, хотя это тяжело, потому что я мудак по своей сути.

— Ты не мудак, — перебила она. — Ты просто...

— Да, я знаю, — он усмехнулся. — Я просто боюсь. Я боюсь, что испорчу. Что привыкну к тебе, а ты уйдёшь. Что стану слишком зависимым, а тебе это надоест.

— Лёх, — она спрыгнула с подоконника и подошла к нему. — Ты идиот.

— Знаю, — он улыбнулся. — Но я твой идиот.

Она обняла его, прижалась щекой к его груди.

— Послушай меня, — сказала она. — Я никуда не собираюсь уходить. Я переехала в другую страну ради тебя. Это не просто так. Я хочу быть с тобой. Несмотря на твой характер. Несмотря на всё. Я хочу быть именно здесь.

Он сжал её в объятиях, крепко, будто боялся, что она исчезнет.

— Ты у меня одна, — сказал он, и его голос был тихим и хриплым. — Я знаю, что я тебе этого не говорил. Но ты у меня одна. И я больше не хочу тебя терять. Даже на день. Даже на час.

Они стояли в обнимку на его кухне, и снаружи светился Белград, и где-то вдалеке слышался шум машин, а на столе остывал чай, и в комнате пахло её духами и его одеколоном. И в этот момент мир был идеален. Он был их.

А завтра будет новый день. Будут стримы. Будут зрители. Будут споры и ссоры. Будут моменты, когда он снова начнёт её бесить, а она закатит глаза и скажет: «Лёха, ты мудак».

Но они будут вместе. И это — главное.