Концерт
Варшава встретила их промозглой майской сыростью, но внутри «Торувара» уже было душно от тысяч тел. Воздух тяжёлый — смесь парфюма, дешёвого энергетика и человеческого пота, который начинает выступать через пять минут после того, как ты вошёл.
Лёха стоял слева от Леры, локтем опираясь на металлическое ограждение вип-зоны. Очки то и дело сползали на кончик носа — он их поправлял нервным, отрывистым движением. Потные лохматые волосы торчали во все стороны, и Лера уже трижды порывалась пригладить этот веник, но каждый раз одёргивала себя. Потом. Или не при всех. Чёрт.
— Блять, Лер, я сейчас сдохну. — Воды хочу.
— Иди нахер, сам принесёшь, — отозвалась она, но тут же полезла в свою сумку, где среди пудрениц и зарядок плескалась почти доходяга бутылка. — На, допивай. Только не всю, я пока не твоя личная цистерна.
Лёха хохотнул, принимая бутылку. Пальцы у него были длинные, тонкие — Лера знала каждую костяшку, помнила, как они сжимают её собственную ладонь в тот короткий момент, когда никто не видит. Он сделал три жадных глотка, вода побежала по подбородку, и Лера автоматически потянулась вытереть — но отдёрнула руку, сделав вид, что просто поправляет челку.
— Осторожнее, Шпак, захлебнёшься — будут проблемы. Хоронят же здесь по-польски, я ни хуя не поняла.
— Да похуй. — Он вытерся тыльной стороной ладони, сунул бутылку обратно. — Главное, чтоб на крематории скинулись. Копейку свою оставишь?
— Тебе — пятнадцать злотых и велосипед по весне.
— Договорились.
Перед сценой уже колыхалось море. Свет погас, и сразу тысячи экранов телефонов взмыли вверх, словно рой нервных светлячков. Лера почувствовала, как мурашки проехали по рукам — от локтей до самых пальцев. Она стояла на цыпочках, хотя это ни хрена не давало — рост позволял видеть только затылки впереди стоящих.
— Варшава! — рявкнули динамики.
И началось.
Они не танцевали — они выживали. Лёха вцепился в ограждение, как будто его сейчас унесёт ураганом. Лера, потерявшая равновесие на втором бите, врезалась ему в плечо, и он не отшатнулся — подхватил под локоть, придержал. Горячий. Пальцы прохладные, а сам как печка.
— Держись, епта! — прокричал он прямо в ухо, перекрывая бас.
— Сам держись! — ответила она, но вцепилась в его рукав.
Песни сменяли одна другую. Конфетти ещё не включили, но все уже были в поту, в чужом дыхании, в этом невероятном единстве, когда ты один, но вы все — одно пульсирующее нечто. Лера иногда ловила себя на мысли, что стримы — это та же самая штука, только экран вместо ограждения.
А потом заиграло.
«Супер-агент».
Они оба замерли в одно мгновение. Лера почувствовала, как Лёха выпрямился — весь подобрался, даже дышать стал иначе.
— О, — сказал он просто.
— О, — ответила она.
Больше ничего не нужно было.
Это была их песня. Неофициально, нигде не афишировано. Ни в одном стриме они про это не говорили. Но каждый раз, когда играла она — Лёха звонил Лере. Или она ему.
Сейчас они стояли рядом. Настолько близко, что их плечи тёрлись друг о друга. И подпевать не хотелось. Хотелось просто — быть.
Коллекция «весна-лето», тусы, клубы, вся планета хочет секса, а ты с такой мордашкой и с таким бюстом.
Лера вдруг расхохоталась — громко, нервно, на грани истерики. Лёха покосился на неё.
— Чё ржёшь?
— А чё я, по-твоему, делать должна? Плакать?
— А давай. Устроим тут драму. — Он ухмыльнулся, но глаза были серьёзные.
Публика орала, но для них двоих наступила странная тишина — как будто кто-то выключил звук, оставив только низкую вибрацию в грудной клетке.
Я искал тебя без чувств всю жизнь, ломаться не надо.
Лёха медленно переложил руку с ограждения на её талию. Движение было таким естественным, будто он делал это тысячу раз. Пальцы легли чуть выше пояса джинсов, туда, где ткань футболки намокла от пота. Лера не отдёрнулась. Только перевела дыхание.
— Леш, — тихо сказала она, уткнувшись лбом ему в плечо.
— М-м?
— Ты воняешь.
— Сама воняешь, — беззлобно огрызнулся он и притянул её ближе.
Вот там на небе, видишь, моя любовь с первого взгляда.
— Смотри, — сказал он и кивнул куда-то вверх. Там, над сценой, крутились лучи, и правда — если прищуриться, можно было поверить, что это звёзды.
— Вижу, — ответила Лера.
Она чувствовала, как его костяшки пальцев вжимаются в её бок — не больно, а дерзко, по-свойски. И как её собственные пальцы сами собой нашли складку его рубашки на спине. Они стояли так, что никто со стороны не понял бы — влюблённые или просто два пьяных друга, которые не рассчитали дистанцию.
Я подарю тебе цветы, буду днями носить на руках, любовь в моих глазах: хочешь прозой, а хочешь в стихах.
— Слушай, — Лёха наклонился, почти коснувшись губами её макушки, — а ведь говно песня, если честно.
— Полнейшее, — согласилась Лера, и оба засмеялись. Но ни один не отстранился.
С тобой, красавица, мы будем счастливы сто лет, откажешь — выстрелю себе в грудь, где мой пистолет?
— У тебя есть пистолет? — спросила она, задирая голову. Их глаза встретились — её зелёные, его карие, и от близости очки Лёхи почти упёрлись ей в лоб.
— Нашёл бы, — серьёзно ответил он. — Вопрос времени.
— Дурак.
Можешь отказать мне, но только не в мае, когда цветы прорастают.
— Сейчас май, — напомнила Лера.
— А я и не прошу, — отозвался Лёха. — Я уже всё получил.
И тут что-то случилось. Не в песне — в ней. Лера почувствовала, как у неё защипало в носу. Она ненавидела это чувство. Ненавидела плакать. Особенно при нём.
Она закусила губу. Бесполезно.
Первая слеза скатилась по щеке, и Лера быстро вытерла её плечом, сделав вид, что просто чешется. Вторая — третья.
Лёха заметил. Конечно, заметил. Он всегда замечал, когда она вот так — в щи.
Он не стал ничего спрашивать. Просто убрал руку с её талии, поднял её — и медленно, тяжело провёл ладонью по её голове. От макушки вниз, по волосам — там, где челка переходила в основную массу. Ещё раз. И ещё. Пальцы путались в мокрых прядях, но он не останавливался.
— Эй, — сказал он тихо, хрипло. — Не надо, а? Не плачь.
Лера всхлипнула — коротко, зло, как будто это она сама себя ненавидела за эту слабость.
— А я и не плачу, — выдавила она.
— Плачешь, Морда. — Он усмехнулся уголком рта, но глаза были серьёзные. — Я же вижу.
Она уткнулась лбом ему в ключицу, чтобы не смотреть. Он наклонил голову — и поцеловал её в макушку.
— Всё, — сказал он ей в волосы. — Хватит.
И прижал к себе крепко — рука снова на талии, вторая на затылке. Лера замерла. Вцепилась в него так, что костяшки побелели.
Толпа вокруг орала, прыгала, снимала на телефоны. Две девушки слева целовались, забыв про всё. Парень справа пытался оторвать подругу от перил, но та вцепилась мёртвой хваткой и орала: «Пусти, это моя песня!»
А они стояли посреди этого ада. Мокрые. Солёные. Живые.
Можешь отказать мне, только не в июле, глаза обманули, тебя, тебя обманули.
Лёха чуть отстранился. Провёл большим пальцем по её щеке — смахнул слезу.
— Ну чё, Морда, — сказал он нормальным голосом, уже с усмешкой. — Довыступала?
— Пошёл нахер, — ответила она мокрым голосом, но улыбнулась — криво, солёно.
— Всё, отбой.
Песня доигрывала последние аккорды. Свет начал потихоньку загораться.
Лера шмыгнула носом, поправила сумку, сдула челку со лба.
— Воды? — спросила она хрипло.
— Пошли, — кивнул Лёха, засовывая руки в карманы.
Они пошли к выходу, расталкивая толпу локтями. И когда они уже почти скрылись в проходе, Лёха на секунду коснулся её поясницы — ниже, чем надо бы другу.
Лера даже не вздрогнула.
Только чуть сбавила шаг, чтобы он догнал.
А потом они пили пиво у стойки, и Лёха сказал:
— Ты в следующий раз, если ревешь при мне, хоть тушь водостойкую купи. А то похожа на панду.
— Иди нахуй, — ответила Лера. — Если хочешь, купи мне её сам.
— Договорились.
И это было красивее любых слов.