Красная плесень...

Утро не принесло облегчения. Оно ворвалось в палату резким, белым светом и запахом остывшей больничной каши. Лиам лежал неподвижно, сжимая в кулаке связку ключей. Металл впивался в ладонь, отрезвляя. Это был не сон. Он действительно сделал это. Он затащил Уолтера туда.В коридоре за дверью послышались шаги. Обычные, шаркающие шаги медсестры, везущей тележку с лекарствами. Не те мягкие, крадущиеся шаги хищника. Дверь открылась без стука. Вошла пожилая медсестра, окинула его равнодушным взглядом.

— Проснулся? Давай температуру измерим.

Лиам молча протянул руку. Его взгляд метнулся к двери, затем обратно к тумбочке. Блокнот лежал на месте, открытый на странице с рисунком железной двери. Но что-то было не так. На чистом листе напротив появилась новая зарисовка, сделанная торопливой, дрожащей рукой: кривые стены коридора, уходящие в бесконечность, и крошечная, исчезающая вдали фигурка человека.

Уолтер вернулся. И он рисовал то, что видел.

Днем психиатр, молодой и уставший, задавал стандартные вопросы о самочувствии и суицидальных мыслях. Лиам отвечал односложно, глядя мимо него. Он ждал ночи. Теперь ожидание было другим оно было заряжено электричеством, как воздух перед грозой. Он больше не был жертвой.

Солнце село, окрасив небо за окном в грязно-фиолетовый цвет. Палата погрузилась в полумрак. Часы тянулись мучительно долго. Десять вечера... Одиннадцать... Полночь. Шагов в коридоре не было. Тишина давила сильнее любого звука.

«Может, я убил его», — мелькнула холодная мысль. От этой мысли внутри образовалась пустота, но не та, привычная депрессия, а ледяное спокойствие. Если Уолтер остался там навсегда, растворился в синем гуле ламп... что ж, это справедливая цена.

Но в половине второго ночи замок щелкнул.

Дверь открылась медленно, со скрипом, который прозвучал оглушительно в мертвой тишине. Лиам напрягся, готовясь снова нырнуть в Лимб по своей воле.

На пороге стоял Уолтер.

Он выглядел так, будто постарел на десять лет. Его форма была измята и испачкана чем-то темным, похожим на грязь или засохшую кровь. Волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, торчали спутанными прядями. Но самое страшное были его глаза. В них больше не было холодного голода. В них плескался первобытный, животный ужас. Зрачки были расширены настолько, что водянистая радужка почти исчезла.

Он смотрел на Лиама не как насильник на жертву, а как загнанный зверь на единственное существо, которое знает выход из капкана.

— Ты... ты настоящий? Хрипло прошептал Уолтер, делая неуверенный шаг внутрь. Он пошатывался, словно пьяный или контуженый. — Эта белая комната... она настоящая?

Лиам сел на кровати. Он чувствовал власть. Абсолютную, опьяняющую власть над этим человеком, который еще несколько часов назад считал себя богом в этих стенах.

— Заходи, Уолтер, тихо сказал он. Голос звучал спокойно, почти ласково. — Закрой дверь.

Уолтер машинально выполнил приказ. Он закрыл дверь и привалился к ней спиной, словно боялся упасть. Его взгляд блуждал по стенам палаты, цепляясь за каждый предмет, как утопающий хватается за обломок корабля.

— Там темно... Бормотал он себе под нос. — Там нет выхода. Стены двигаются. Я слышал... я слышал, как они дышат.

Лиам спустил ноги с кровати. Физическая слабость никуда не делась, но моральная сила делала его гигантом.

— Ты хотел почувствовать то же, что и я, произнес Лиам, глядя прямо в обезумевшие глаза санитара. — Почувствовать гниение изнутри? Почувствовать, как реальность плавится? Как думаешь, сколько времени человек может прожить в таком состоянии?

Уолтер затряс головой, пытаясь отогнать наваждение.

— Нет-нет-НЕТ!... ЭТО ВСË ТЫ! ТЫ КАКОЙ-ТО УРОД! ФОКУСНИУ! ВЕРНИ МЕНЯ ОБРАТНО!

Лиам встал. Медленно, преодолевая боль в швах, он подошел к Уолтеру. Тот сжался, вжимаясь в дверь, ожидая удара или насилия. Но Лиам просто остановился в полуметре от него.

— Я не фокусник, сказал Лиам. — Я проводник. А ты... ты просто заблудившийся турист. И знаешь, что самое смешное? Обратной дороги для тебя нет. Я могу открыть дверь туда, но закрыть её... это уже твой выбор. Или твоё безумие.

Уолтер сполз по двери на пол, обхватив голову руками. Он начал раскачиваться взад-вперед, издавая тихий, скулящий звук.

— Пожалуйста... пожалуйста... я больше никогда... я буду хорошим...

Лиам наклонился и поднял с пола свой блокнот. Он открыл его на чистой странице рядом с рисунком Уолтера.

— «Хорошим»? Переспросил он с горькой усмешкой. — Ты сломал меня здесь, в реальности. А я сломал тебя там, где живет твой страх. Мы квиты.

Он достал ручку и положил блокнот на тумбочку.

— Вот что мы сделаем. Сейчас ты вернешься туда. Сам. Потому что твой разум уже принял правила того места. А когда ты немного... успокоишься, я, возможно, найду способ вытащить тебя. Взамен ты будешь делать всё, что я скажу. Ты станешь моей сиделкой. Моей тенью. Ты будешь приносить мне еду, следить, чтобы другие врачи не пичкали меня дерьмом, и защищать меня. Потому что если со мной что-то случится, ты останешься там навсегда. Понял?

Уолтер только скулил, раскачиваясь.

Лиам вздохнул. Он взял связку ключей, которую все еще держал в руке, и бросил их на колени санитару.

— Ключи от этого царства теперь у тебя. Используй их мудро.

Он лег на кровать и отвернулся к стене.

— А теперь иди. Мне нужно спать. Завтра будет тяжелый день. У меня много планов на нашу новую... дружбу.

За его спиной послышался шорох одежды, а затем глухой удар тела о пол..Уолтер потерял сознание. Лиам не обернулся. Он слушал, как меняется дыхание санитара, становясь поверхностным и быстрым, как у спящего, которому снится кошмар.

Лиам закрыл глаза. Впервые за долгие месяцы он почувствовал не тяжесть депрессии, а холодное, расчетливое удовлетворение. Он выпустил монстра из своего подсознания, и этот монстр сожрал другого, более приземленного монстра. Баланс сил изменился. Следующие несколько дней превратились в сюрреалистический спектакль. Больница, этот оплот порядка и стерильности, стала их общей сценой для безумного театра двух теней.Уолтер изменился до неузнаваемости. Он больше не был тем холеным, уверенным в себе санитаром с хищным взглядом. Теперь он двигался как автомат: медленно, скованно, постоянно вздрагивая от каждого резкого звука. Его глаза, водянистые и пустые, теперь были вечно распахнуты в немом ужасе, словно он всё ещё видел перед собой бесконечный синий коридор. Под глазами залегли глубокие черные тени. Он бормотал что-то бессвязное себе под нос, особенно по ночам.

Он выполнял все приказы Лиама беспрекословно. Приносил еду из столовой, самую лучшую, хотя сам к ней не притрагивался. Ворчал на медсестер, если те пытались зайти в палату без предупреждения. Он стал идеальным тюремщиком, который охраняет заключенного от всего мира, потому что боялся его больше, чем кого-либо другого.

— Ешь, хрипло говорил Уолтер, ставя поднос с едой на тумбочку. Голос у него сел, будто он сорвал его криками там, в Лимбе.

Лиам молча смотрел на него, затем переводил взгляд на блокнот.

Уолтер вздрагивал.

— Я принесу другой десерт... тот, с вишней. Только не надо... не открывай эту дверь снова.

Это была странная форма власти. Абсолютная, но хрупкая. Лиам чувствовал себя кукловодом, который держит нити марионетки, сделанной из битого стекла. Одно неверное движение и она рассыплется.

На пятый день после «переворота» в палату зашел лечащий врач. Это был тот же уставший молодой психиатр. Он удивленно приподнял бровь, увидев Уолтера, сидящего на стуле у двери палаты, чего раньше никогда не случалось.

— А вы что здесь делаете? Ваша смена закончилась три часа назад.

Уолтер поднял на него затравленный взгляд. На секунду Лиам испугался, что он сейчас всё расскажет, сломается. Но страх перед Лимбом оказался сильнее страха перед увольнением.

— Мне показалось, пациенту стало хуже, глухо пробубнил Уолтер. — Я решил остаться присмотреть.

Врач пожал плечами и подошел к койке Лиама.

— Как самочувствие, Лиам? Мысли о самоповреждении есть?

Лиам посмотрел на Уолтера, потом на врача.

— Нет, доктор. Больше нет. У меня появился очень хороший друг, который мне помогает.

Он сказал это так спокойно и уверенно, что врач даже не нашёл что ответить. Он просто сделал пометку в карте и ушел, качая головой.

Как только шаги врача стихли в конце коридора, Лиам взял ручку. Он открыл блокнот на чистой странице и начал рисовать. Не дверь. На этот раз он рисовал комнату. Маленькую комнату без окон, с мягкими стенами. Комнату, где время останавливается.

Уолтер увидел рисунок через плечо Лиама. Он тихо застонал, закрыв лицо руками.

— Пожалуйста... Ты обещал...

— Обещал подумать, как тебя вытащить, холодно поправил его Лиам, не отрываясь от рисунка. Он тщательно прорисовывал каждый шов на мягкой стене. — И я думаю. Но ты должен заслужить спасение. Сегодня ночью дежурит медсестра,та самая. Она делает обход ровно в два часа ночи. В её тележке есть сильные седативные. Я хочу, чтобы они оказались у меня.

Уолтер поднял голову. В его глазах плескалась паника.

— Зачем тебе? Если ты заснешь... ты можешь уйти туда! И оставишь меня!

Лиам наконец отложил ручку и повернулся к нему. Впервые за эти дни он позволил себе легкую, почти дружелюбную улыбку. Это было страшнее любого крика.

— Я не собираюсь уходить туда один. Я построю нам мост. Из твоего кошмара и моей депрессии мы построим лестницу. Наверх. Или вниз. Главное прочь отсюда. Но для этого мне нужно контролировать процесс. Мне нужна ясность ума, а не туман от их лекарств.

Он протянул руку и коснулся плеча санитара. Тот дернулся, как от удара током.

— Ты со мной? Ты хочешь выбраться?

Уолтер посмотрел на рисунок комнаты, затем в глаза Лиама. В его взгляде смешались животный ужас, отчаянная надежда и рабская преданность собаки, которую хозяин может в любой момент пнуть или приласкать.

— Да... да, я с тобой. Я достану таблетки.

Ночью, когда больница погрузилась в вязкую тишину, Уолтер прокрался по коридору. Он двигался бесшумной тенью, прижимаясь к стенам. Он украл две ампулы и шприц из тележки спящей Валентины Петровны и принес их Лиаму.

Тот принял добычу, кивнув.

— Хорошо. Завтра начнем строить наш путь домой.

Уолтер забился в свой угол, закутавшись в больничный плед, хотя в палате было тепло. Он дрожал всем телом, глядя то на стены реальной палаты, которые казались ему слишком тонкими, то на блокнот на тумбочке, который таил в себе ключ к его личному аду.

А Лиам лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Он больше не чувствовал себя жертвой. Депрессия никуда не делась, она стала топливом для его новой цели. Он был дирижером оркестра безумия, и первая скрипка в этом оркестре принадлежала сломленному человеку в углу палаты.

Они оба были заперты. Но теперь они планировали побег вместе.