Эвелин
ГЛАВА 31:
Прошла целая неделя. Семь бесконечных, серых дней, которые слились для меня в один изнурительный, монотонный ад: работа в откровенной форме под сальными взглядами Джорджа, учеба в университете, где я засыпала прямо на лекциях, и пустая, холодная квартира бабушки. Но самым страшным моим наказанием были мысли о Джеймсе. Я просыпалась и засыпала с его именем на губах. Я до сих пор безумно, до крика любила его, вопреки всей той грязной лжи, вопреки оскорблениям, которыми он швырнул в меня в нашу последнюю встречу. Мое глупое, преданное сердце отказывалось верить, что всё закончилось.
Утром я проснулась с абсолютно ужасным, разбитым самочувствием. Всё тело ломило так, словно по мне проехался грузовик, в горле словно насыпали битого стекла, а голова раскалывалась от дикого давления. Едва разлепив глаза, я снова подумала о нем. О том, как он согревал меня своими огромными руками. С трудом дотянувшись до тумбочки, я взяла градусник и измерила температуру. Экран безжалостно высветил цифры: 38. Меня мелко трясло, но я понимала, что пропустить смену не имею права. Денег не было совсем, карточка Джеймса осталась у него, а Джордж уволил бы меня в ту же секунду за первый же прогул. Наглотавшись каких-то старых таблеток из бабушкиной аптечки, я заставила себя встать и пойти на работу.
Когда я на неслушающихся ногах приковыляла в кафе и натянула эту ненавистную, позорную короткую юбку, ко мне сразу подскочила Шейла. Взглянув на мое бледное, покрытое лихорадочным румянцем лицо, она испуганно округлила глаза.
- Эв! Господи, да на тебе лица нет! Ты вся горишь! - Шейла обеспокоенно приложила ладонь к моему лбу. - У тебя же дикий жар! Всё ли хорошо? Может, тебе уйти домой? Я прикрою перед Джорджем, скажу, что тебе совсем плохо!
- Всё хорошо, Шейл, правда, - хрипло, едва ворочая сухим языком, соврала я, судорожно цепляясь за барную стойку, потому что пол под моими ногами уже начинал опасно качаться. - Просто немного не выспалась. Я отработаю, всё нормально.
Эта восьмичасовая смена превратилась для меня в настоящее чистилище. Меня дико знобило, зуб на зуб не попадал от холода, несмотря на душный зал, а подносы казались тяжелыми, как чугунные плиты. К концу смены мне стало еще хуже. В голове шумело, перед глазами плыли цветные круги, а лихорадка сжигала меня изнутри. Едва дождавшись одиннадцати вечера, я на автопилоте зашла в раздевалку, с огромным облегчением стянула форму и переоделась в свои джинсы и теплую кофту.
Я вышла обратно в полутемный зал кафе, собираясь направиться к выходу, как вдруг входная дверь резко распахнулась. И в помещение тяжелым, стремительным шагом зашел Джеймс.В эту секунду мое сердце просто остановилось. Он выглядел измотанным, его лицо под темной кепкой казалось осунувшимся, но это был он. Мой Джеймс.
Тот самый мужчина, по которому я умирала каждую секунду этой проклятой недели. Вид его огромной фигуры всколыхнул внутри меня такую лавину боли, обиды и всё еще живой, сумасшедшей любви, что я не выдержала. Из моих глаз градом хлынули горячие, безудержные слезы. Закрыв лицо ладонями, я разрыдалась в голос и, не помня себя от ужаса и дикого потрясения, бросилась бежать прочь. Я пролетела мимо ошарашенной Шейлы, толкнула входную дверь и вылетела в слезах на ночную, холодную улицу.
- Эв! Стой! Пожалуйста, выслушай меня! - донесся сзади его громоподобный, сорванный крик.
Я бежала по тротуару, задыхаясь от плача и высокой температуры, но куда там... Джеймс догнал меня в несколько широких шагов. Его огромная, тяжелая ладонь мягко, но крепко перехватила мое плечо, заставляя остановиться.
- Отпусти! Не трогай меня! Я ненавидеть тебя должна, уходи! - закричала я, отчаянно пытаясь вырваться, но лихорадка лишила меня последних сил.
И вдруг, словно из-под земли, рядом с нами выросла знакомая фигура. Шон. Мой спаситель. Он появился как раз вовремя, его голубые глаза горели решимостью. Увидев, в каком я состоянии, он мгновенно оценил ситуацию.
Я, не раздумывая ни секунды, вырвалась из ослабевшей хватки Джеймса и с рыданиями кинулась прямо в объятия Шона. Я уткнулась лицом в его светлую куртку, меня всю колотило от жуткого озноба и жара, и я истошно, срывая голос, закричала Джеймсу:
- Уходи! Слышишь меня, уходи отсюда! Я не хочу тебя видеть! Оставь меня в покое! Убирайся!
Джеймс застыл на месте, словно его ударили под дых. Он переводил взгляд с меня, судорожно цепляющейся за Шона, на самого Шона, который закрывал меня своей широкой спиной. В глазах Джеймса промелькнуло что-то страшное, дикое - смесь бешеной ярости, бессилия и такой сокрушительной боли, от которой мне самой стало душно. Но, сжав кулаки до хруста в костях, он молча развернулся и стремительно ушел, растворяясь в ночной темноте.
Стоило его силуэту исчезнуть, как последние крохи сил окончательно покинули меня. Земля резко ушла из-под ног, голова закружилась, и мое ослабевшее тело начало валиться вниз, на холодный асфальт. Но Шон не дал мне упасть. Его сильные руки вовремя подхватили меня, бережно прижимая к себе. Я не потеряла сознание, сознание оставалось пугающе четким, несмотря на бушующую внутри лихорадку. Я судорожно глотала ртом воздух, чувствуя, как меня бьет крупная дрожь от температуры 38.
- Эй, Эв, тише, ты вся горишь, у тебя сильнейший жар, - взволнованно заговорил Шон, аккуратно приподнимая меня на руки. - Мне нужно срочно отвезти тебя в безопасное место. Куда нам ехать? Назови мне адрес, Эвелин!
- Улица... улица Бабушки, дом двенадцать, квартира сорок... - едва слышным, пересохшим шепотом пробормотала я, утыкаясь носом в его плечо. - Пожалуйста... отвези меня домой...
- Держись. Сейчас всё будет хорошо, я врач, я помогу, - твердо ответил Шон.
Он быстро донес меня до своей машины, аккуратно уложил на заднее сиденье и, сев за руль, резко нажал на газ. Мы ехали по ночным улицам в мою пустую квартиру, а я лежала в темноте салона, плача от изнуряющей болезни и понимая, что появление Джеймса окончательно разорвало мою душу на части.
Шон донес меня до квартиры на руках. Я смутно помню, как он открывал дверь моими ключами, как в полумраке прихожей разувал меня, а затем бережно перенес в спальню и уложил на старую бабушкину кровать. Мое тело продолжало гореть, лихорадка сжигала изнутри, а простыни казались невыносимо ледяными. Меня била крупная, неконтролируемая дрожь.
- Эв, послушай меня, - Шон опустился на край кровати, его ладонь коснулась моего пылающего лба, и в голубых глазах прочиталось чистое врачебное беспокойство. - У тебя очень высокая температура. Где у вас лежит аптечка? Мне нужны жаропонижающие.
- В... в ванной... на верхней полке, - едва слышно прошептала я, судорожно кутаясь в одеяло.
Он быстро поднялся и вышел. Через минуту Шон вернулся с пластиковой коробкой, принес стакан воды и помог мне приподняться, чтобы я могла проглотить таблетки. Весь оставшийся час он не отходил от меня ни на шаг. Он действовал профессионально и мягко: смачивал полотенце холодной водой, аккуратно протирал мне виски и шею, всячески пытаясь облегчить этот адский жар и сбить температуру.
А я... я просто лежала и плакала. Тихо, беззвучно, позволяя горячим слезам стекать по вискам и впитываться в подушку. И плакала я вовсе не от физической боли или жара. Мою душу разрывал на части тот хаос, который только что произошел у дверей кафе.
В голове крутился один-единственный, сводящий с ума вопрос: почему? Я ничего, абсолютно ничего не понимала! Сначала Джеймс с леденящей душу жестокостью прогоняет меня, называет легкодоступной девкой, говорит, что просто использовал ради снятия стресса и выбросил, как мусор. Растапливает всё святое, что было между нами. А сегодня... сегодня он внезапно объявляется на моей работе, смотрит на меня с такой невозможной, лихорадочной тоской и кричит вслед: «Пожалуйста, выслушай меня!». Что изменилось? Зачем он пришел? Чтобы наговорить новой грязи?
И тут, сквозь туман лихорадки, перед моим внутренним взором вспыхнул его сегодняшний образ. Измотанный, бледный, с осунувшимся лицом и дикой, загнанной болью в глазах. Мой мозг, цепляясь за детали, внезапно вернул меня в тот страшный вечер нашего разрыва. Воспоминания ударили наотмашь. Я вспомнила его разорванное лицо, то, как он хрипел от каждого вдоха и мертвой хваткой сжимал правый бок. Ему ведь тогда сломали ребра. Оливер Брут на этом чертовом ринге сломал ему ребра.
Осознание этого накрыло меня такой сокрушительной, удушающей волной жалости, что я зарыдала в голос, сжимая одеяло пальцами. Мне стало невыносимо, до тошноты плохо. Несмотря на всю ту грязную ложь, которую он мне высказал, мне было до безумия, до крика жалко Джеймса. Как он жил эту неделю со сломанными ребрами? Кто о нем заботился? Кто заматывал ему грудную клетку бинтами, пока я сидела здесь и жалела себя? Этот огромный, уличный, изломанный боец сейчас страдал где-то один, и от этой мысли мое сердце просто крошилось в пепел.
Таблетки наконец начали действовать. Жар стал постепенно спадать, уступая место тяжелой, свинцовой слабости. Глаза слипались, и под мерный шорох за окном я провалилась в глубокий, лихорадочный сон.
Когда я снова открыла глаза, в комнате уже брезжил серый утренний рассвет. Голова была тяжелой, но дикий зноб наконец-то отступил. Я повернула голову и вздрогнула от неожиданности. Прямо перед моей кроватью, свернувшись на неудобном деревянном стуле, сидел Шон. Его светлые волосы были растрепаны, под глазами залегли тени - он всю ночь караулил мой сон, меняя компрессы.
Внутри меня шевельнулась огромная благодарность, но следом пришло четкое понимание: мне нужно остаться одной. Я не могла позволить кому-то постороннему видеть мою слабость, не могла пускать другого мужчину в свой разрушенный мир, пока там всё еще пахло Джеймсом.
- Шон... - тихо позвала я, и мой голос прозвучал хрипло.
Он мгновенно открыл глаза, выпрямляясь на стуле, и обеспокоенно потянулся к моему лбу.
- Эв! Ну слава богу, температура спала. Как ты себя чувствуешь? - взволнованно спросил он.
- Мне лучше, правда, - я мягко перехватила его руку, убирая от своего лица, и робко улыбнулась. - Шон... спасибо тебе за всё. Ты спас меня вчера и возился со мной всю ночь. Но... пожалуйста, уходи. Тебе нужно отдохнуть, у тебя, наверное, смена в больнице. Я справлюсь сама, честно. Мне просто нужно побыть одной.
Шон нахмурился, в его голубых глазах промелькнуло явное нежелание оставлять меня, но, взглянув на мой непреклонный, упрямый взгляд, он тяжело вздохнул и поднялся.
- Ладно, Эвелин. - он поправил куртку. - Но пообещай, что если тебе снова станет плохо, ты сразу наберешь мой номер. Лекарства я оставил на тумбочке. Пей больше воды.
- Обещаю. Спасибо, - тихо ответила я.Он еще раз внимательно посмотрел на меня и нехотя вышел из спальни. Вскоре в прихожей хлопнула входная дверь, и я осталась в абсолютной, звенящей тишине пустой квартиры. Одиночество обняло меня за плечи своими холодными руками.
Я повернулась на бок, подтянула колени к груди и уставилась на пустую стену. И в эту же секунду лавина, которую я так долго сдерживала перед Шоном, прорвала плотину. Я снова начала плакать. Тихо, горько, размазывая слезы по подушке.
В памяти, как назло, один за другим начали всплывать наши самые нежные, самые сокровенные моменты с Джеймсом. Я вспоминала, как он бережно качал меня на руках в лазурном бассейне на Мальдивах, спасая от моего детского страха перед водой. Вспоминала, как он усаживал меня к себе на колени, пряча свою суровую улыбку, когда я злилась из-за месячных. Вспоминала тепло его огромных ладоней, его низкий, хриплый голос, от которого по коже бежали мурашки, и его утреннюю записку в пышных пионах. Каждая секунда, проведенная с ним, была пропитана такой чистой, выстраданной нежностью, что поверить в его вчерашнюю жестокость было просто невозможно.
Я зажмурилась, утыкаясь лицом в ладони, и в моей голове, заполняя всё пространство, сокрушительным набатом пронеслась одна-единственная, пугающая и горькая мысль:
Я так его люблю... Господи, я так сильно его люблю...
От этого осознания мне стало еще в сотни раз грустнее. Любовь к своему мучителю оказалась не болезнью, которую можно вылечить таблетками от жара. Она была проклятием. Она въелась мне в кровь, проросла в кости, и сколько бы он ни втаптывал меня в грязь, сколько бы ни выгонял, я продолжала умирать по нему каждую секунду. Я ненавидела себя за эту рабскую преданность, презирала за эти слезы по человеку, который от меня отказался, но поделать ничего не могла. Я лежала в холодной постели, беззвучно содрогаясь от рыданий, и понимала, что эта неделя разлуки ничего не изменила. Мое сердце по-прежнему принадлежало Джеймсу, и эта любовь медленно, но верно убивала меня изнутри, пока за окном разгорался новый, безразличный к моему горю день.