Безобразие на кончике хвоста

Золотистый луч игривым бликом скользнул по изумительно свежей, перекликающейся друг с другом всеми оттенками зелёного луговой траве. Она разливалась бесконечным волнующимся озером настолько, насколько только хватало взгляда. Казалось, до самого горизонта мир заполнен пёстрой зеленью — от светло‑салатового до насыщенно‑изумрудного. И лишь не такие уж далёкие пики гор намекали, что вовсе там не горизонт, не стелется травушка по всей земле беспрерывно! Она волнуется, гнётся под порывами озорного и свежего утреннего ветра.

Здесь, если приглядеться, — чего только не было! И злаки, вскидывающие головы‑колоски над остальными своими собратьями, и клевер, и люцерна, и одуванчик с тимьяном… Всё, что на слух знакомо и где‑то когда‑то наверняка встречалось, но при взгляде едва ли отличишь. И это совершенно не помешает насладиться их присутствием, о том даже не подозревая. Рассмотреть ромашки, пожевать какой‑то зелёный колосок. Провести ладонью по слегка влажным от утренней росы и оттого ещё более ярким, блестящим рядам зелени рукой, наблюдая, как те покорно твоей воле гнутся, но стоит руке отойти — тут же вновь поднимают буйные головы.

Один из игривых солнечных лучей задорно скользнул по щеке, огладил скулу и, не размениваясь на малое, высвечивая ресницы, скакнул прямо в глаз! На считанное мгновенье тот стал настолько светлым, почти хрустальным, что казалось: ещё немного — и прямо в этой чарующей голубизне проплывёт пёстрая рыбка, махнув хвостом.

На самом же деле он был серым. И это стало видно, когда на мгновенье опоздавшая рука вскинулась, вытянулась вперёд, словно стараясь отодвинуть от себя само солнце растопыренной ладошкой. Целых ногтей на ней было только два! А из всех десяти пальцев, в общем, — всего три! Остальные же представляли собой удручающее зрелище: хоть и чистые, без следов грязи под ними, но обломанные, а где‑то и обкусанные — жертвы кое‑чьих нервов. Эдакие следы бурной работы головой и страшной вовлечённости в своё дело.

Тень от неё тут же легла на симпатичное личико, возвращая мгновенно сузившемуся в точку зрачку его нормальное состояние. Глаза в обрамлении пушистых ресниц… Хотелось бы мне сказать, но, увы, — чем природа обделила, тем и не похвастать! Ресницы были совершенно обычными, как у всех. Зато глаза…

Как выразился однажды один её знакомый: «Хотел бы я сейчас повидаться с той, у кого глаза цвета пыли на изумрудной листве». И ей это неожиданно понравилось. Быть может, для кого‑то это прозвучало бы даже странно… Но её глаза и в самом деле невероятно напоминали ту бледную зелень, едва проглядывающую под серостью дорожной пыли на листве заезженных трактов. А иногда наливались непростительно яркой, бледной голубизной на свету. Ну вот как сейчас! Но большую часть времени цвет они имели совершенно серый — такой, как если бы в цветном портрете их графитным карандашом написали. Но и это ей нравилось.

Пожалуй, саму девицу можно было бы даже отнести к нарциссам. Но она, скорее всего, отнесла бы себя обратно, ибо не привыкла позволять другим решать за себя! А потом гордо прошествовала туда самостоятельно, ведь это — чистейшая правда!

Девушка любила в себе абсолютно всё: и свои серые глаза, на которые бывало подолгу заглядывались знакомцы, и свои медово‑русые волосы, что отросли уже ниже лопаток, но дальше никак не хотели. Любила она и свой нос с горбинкой — ох, особенно его! — и скулы, что так явно выделялись при улыбке, и маленькие аккуратные губы. И особенно брови ей нравились — эдаким домиком, с изломанным уголочком! Не слишком тёмные и не очень светлые — в самый раз! Это она точно знала: от папы досталось! И даже собственные покривлённые зубы она любила, наслаждаясь тем, как выпирающий клык забавно топорщит губу при особо ярких ухмылочках. И умела улыбаться так, чтобы только его и было видно!

Наслаждалась своим отражением везде, где только могла: в отражениях водоёмов, в хорошо начищенных бронзовых вазах, горшках, котелках — в чём угодно, что хоть сколько‑нибудь отражало действительность! И даже то и дело появляющиеся то на лбу, то на щеках красные пятнышки не особо портили ей настроение. Да и не видно их на ее карминовой коже слишком уж сильно. Ах да, как можно забыть упомянуть столь важную мелочь? И хвост чуть не потерялся и даже небольшие рожки! Конечно и рожки! А вы как думали? Тифлинги без них - никуда!

А без надоедливых красных пятнышек, девушка, можно сказать, и жизни не представляла и даже прекрасно знала, когда сие чудо особенно ждать. Ибо очень уж они сладкое любили. И она сама — не меньше! На том, видимо, и сошлись… И сходились из раза в раз! И всё одно, кроме этого грешка самолюбования…

Любила она и ещё кое‑что. Место это — до мурашек на кончиках пальцев, до абсурда. Приходить сюда выходило редко, но каждый раз она наслаждалась, часы напролёт проводя в гордом одиночестве. Вернее сказать, наедине с пением ветра, шорохом листьев, поскрипыванием вон того дерева и жужжанием какой‑то букашки над ухом. Даже когда она приходила сюда с кем‑то, предпочитала слегка отдалиться и насладиться уединением. Послушать шорох луговых трав, приглядеться к ним… Поразмышлять, на что же похожи вон те, так неприступно взирающие на мир свысока облака?

Дать волю фантазии и представить, как всё это поле наконец распустится только‑только поднимающими головы от спячки дикими маками, запестрит всеми оттенками алого. Представить, что вон там наверняка шелохнулось не просто так — и это мышь‑полёвка что‑то отыскала и тащит к себе в норку. Послушать пение вьющихся в небе игривыми парами птиц.

Это была весна…

Тёплая, ранняя весна, напитанная зеленью, дышащая распускающимися цветами и улыбающаяся своим таким чарующим солнцем. А ещё девушка совершенно точно знала, что вон то дерево, стоит до него дойти, явит под собой обрыв! Вернее, настолько крутой склон, что его легко можно по незнанию обозвать обрывом. А дерево это — старый‑старый, высохший персик. Оно было настолько старым, что часть веток уже даже не обрастала листьями, а на коре то тут, то там виднелись подтёки сока.

Быть может, от возраста или птиц? А может, сюда приходил кто‑то ещё, кто любил его меньше нашей героини? Этого она не знала. Но могла совершенно точно сказать, что эта нависающая над невероятно красивыми видами «коряга» ей дорога. Несмотря на опасность в любой момент покатиться кубарем по этому самому склону вместе с какой‑нибудь не вовремя отвалившейся веткой, она любила на него забираться и болтать ногами над настоящей пропастью. Любила высоту и тот чистый воздух, что царил в подобных этому местах. Отчаянно любила горы и запах луговых трав. И любила то озеро, что становилось видно, стоило только подойти к старому ворчливому персику.

Но и это не могло длиться вечно. К сожалению, всё имеет свойство заканчиваться… И даже самые интересные занятия. Но ведь из этого следует и то, что всё плохое тоже когда‑нибудь закончится? И после него обязательно начнётся что‑то новое… Что‑то интересное и интригующее своим началом. Вот и её время здесь подошло к концу.

И девушка поднялась, отряхнулась от налипшей травы, примятой вслед её шагам и месту, где та сидела. Потянулась, разминая слегка затёкшие мышцы, после чего, не сдерживаясь, вприпрыжку побежала куда‑то туда, назад, по своим, несомненно, очень важным делам. И её тоненькая фигурка до смешного удачно вписывалась в эту идиллическую картину в своём тёмно‑синем комбинезоне с раздутыми штанами‑шароварами, тяжёлыми ботинками и свободной белой рубахе с воротом нараспашку. Кто‑то даже говорил, что она слишком худая: «Руки — как веточки!» Но сама‑то девица прекрасно знала, что в этих руках достанет силы и на дерево залезть, и из лука пострелять. Особенно это дело она любила — эдакое необычное хобби.

И она спешила, весело уносилась вдаль, безжалостно приминая вслед себе траву, что вскоре вновь ворчливо распрямится, влившись в общие ряды. А здесь осталось дерево. Осталось поле, осталась хитрая мышь‑полёвка и луговая трава тимофеевка. Помедлив, уселись на склонившуюся травинку парочка божьих коровок и завели о чём‑то свою, несомненно столь же важную беседу с пёстрым жуком, выползшим на какой‑то камешек. И тоже здесь остались. И лишь ветер, шебутной и неугомонный, помчался ей вслед наперегонки, погнал по доброму сварливые облака, шутливо грозившиеся пролиться на мир грибным дождём. Наверняка лишь для того, чтобы явить ему яркую радугу. Мир в котором есть такие места..

Мир, что все ещё не покорён технологиями, где встречается пусть и не только радость.. Однако любые трудности хочется преодолевать с улыбкой, записывать их себе в листочек галочками пройденных шагов.. Тот, что может преподнести ещё столько необычного и интересного, раскрыться с иной, менее светлой и более тернистой или наоборот, ещё более солнечной стороны? Просто обречён тянуть уздой интриги в свои пучины!

Она ещё не знала, какой будет её история? Что ждёт её в этой пустоте, где неожиданно зародилась жизнь… Где она, сама того не подозревая, стала демиургом своей истории? Будет ли это любовь, печаль, будут ли приключения? Космос, стимпанк, средневековье? Магия, эльфы, драконы или роботы, технологии, урбанизация мегаполисов? И кажется не знала даже, что эта история вообще будет! И лишь одно оставалось неизменным.. Она смотрела на этот мир пронзительно-серыми глазами и бесконечно любила.. Его и себя.