Глава 4
Вторник.
Омер появился в офисе в 8:15 — на сорок пять минут раньше начала рабочего дня.
Кывылджим увидела это случайно. Она приехала рано, чтобы спокойно разобрать почту, и, проходя через открытое пространство, заметила свет в дальнем углу. Он сидел за своим столом с чашкой кофе и читал техническую документацию, делая пометки в блокноте.
Она замерла на секунду, наблюдая из-за стеклянной перегородки.
Он не видел ее. Он просто работал — сосредоточенно, не отвлекаясь, иногда потирая переносицу усталым жестом.
У него была привычка потирать переносицу, когда он задумывался. Кывылджим заметила это еще на собеседовании.
Она отвернулась и прошла в свой кабинет, стараясь не думать о том, почему эта деталь застряла в памяти.
Среда. 9:30 утра.
Совещание проектной группы. Кывылджим раздавала задания на ближайшие дни.
— Господин Унал, — сказала она, не глядя в его сторону. — Вы отвечаете за координацию с подрядчиками по инженерным сетям. Срок — пятница, восемнадцать ноль-ноль. Отчет на моем столе.
— Принято, — ответил он коротко.
Она мельком взглянула на него. Он сидел с краю, как всегда, и что-то быстро записывал в блокнот. Ни тени недовольства, ни вопроса «почему именно я?».
Просто работа.
Четверг. Обеденный перерыв.
Кывылджим спустилась в столовую на втором этаже — обычно она ела в кабинете, но сегодня сломалась кофе-машина, а без кофе она не могла работать.
Она взяла поднос и искала свободный столик в углу, чтобы никто не присел рядом.
Свободных не было.
Кроме одного — за которым сидел Омер.
Он увидел ее первой. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — удивление? растерянность? — а потом он просто кивнул на свободный стул напротив.
— Здесь свободно, — сказал он тихо.
Кывылджим замерла. Весь офис замер вместе с ней. Она чувствовала десятки взглядов, уткнувшихся в телефоны, в тарелки, в окна — но на самом деле следящих за этой сценой.
Сесть или уйти?
Если она уйдет — покажет слабость. Если сядет — придется есть в обществе человека, которого она презирает.
Она села.
Они ели молча. Минуту. Две. Пять.
— Хороший салат сегодня, — сказал вдруг Омер, не поднимая глаз.
— Что?
— Салат. С овощами. Обычно они пересаливают, а сегодня нормально.
Кывылджим посмотрела на свой салат. Она вообще не чувствовала вкуса.
— Я не заметила, — ответила она сухо.
— Вы не заметили бы, даже если бы там была тонна соли, — сказал Омер, и в голосе его послышалась едва заметная усмешка. — Вы вообще никогда не замечаете, что едите. Я видел — вы жуете и смотрите в телефон или в бумаги.
Она подняла на него взгляд.
— Вы следите за тем, что я ем?
— Я наблюдаю, — поправил он. — Это разные вещи.
Повисла пауза. Кывылджим не знала, что сказать. Он говорил с ней как с равной — не как подчиненный с начальницей. Это было... непривычно.
— Доедайте, — сказала она наконец, вставая. — У вас еще куча работы.
— Я знаю, — ответил он. — Спасибо, что составили компанию.
Она ушла, не оборачиваясь.
Но в лифте поймала себя на том, что уголки губ чуть приподняты.
Пятница.
Отчет по подрядчикам лежал на ее столе ровно в 17:58.
Кывылджим открыла папку. Все было разложено по разделам, каждый контракт — в отдельном файле, каждое письмо — с пометкой о дате получения. На титульном листе — краткое резюме на полстраницы: основные риски, сроки, рекомендации.
Она не просила резюме.
Он сделал сам.
Она перечитала рекомендации. Они были дельными. Она бы и сама написала то же самое.
Кывылджим откинулась в кресле и посмотрела в окно.
Что он делал не так? Почему она не могла найти ни одной ошибки?
Она не знала, злиться ей или радоваться.
Воскресенье. Дом Кывылджим.
Выходные она проводила всегда одинаково: уборка, готовка, немного рисования для души и подготовка к новой рабочей неделе.
Бабушка сидела в своем кресле с вязанием и наблюдала за внучкой.
— Ты сегодня в третий раз переставляешь книги на полке, — заметила она спокойно. — Что-то случилось?
— Ничего.
— Девочка моя, я твою маму вырастила, потом тебя. Я знаю, когда у женщины что-то на уме.
Кывылджим остановилась с книгой в руках.
— Бабуль, можно спросить?
— Спрашивай.
— Ты веришь, что люди могут меняться?
Бабушка отложила вязание и посмотрела на внучку долгим взглядом.
— Это о том мальчике?
— Просто ответь.
— Верю, — сказала бабушка. — Но не все. И не всегда. Чтобы измениться, человек должен захотеть. Очень сильно захотеть. И пройти через такое, что сломает его старую сущность.
— А если он прошел?
— Тогда смотри не на слова. Смотри на дела. Слова — вода. Дела — камень.
Кывылджим вернулась к книгам.
Смотрела на дела.
Понедельник.
Кывылджим задержалась на работе — разбирала документацию по тендеру. В офисе было темно и пусто, только охранник изредка проходил по коридору.
Она вышла из кабинета, чтобы налить воды из кулера, и замерла.
В дальнем углу горел свет.
Омер сидел за своим столом и работал. Рубашка с закатанными рукавами, растрепанные волосы, на столе — горы бумаг и пустые чашки из-под кофе.
Она подошла ближе. Он не слышал — был в наушниках.
На экране ноутбука — сложная таблица с расчетами. Он водил мышкой, сверялся с документами, что-то помечал.
Кывылджим постучала по стеклянной перегородке.
Он вздрогнул, обернулся, вытащил наушники.
— Кывылджим ханым? Вы еще здесь?
— Я здесь работаю. — Она кивнула на его стол. — А вы почему еще здесь в одиннадцатом часу?
— Закончить надо. Завтра сдача промежуточного отчета, я хочу все перепроверить.
— В наушниках?
Он чуть смутился.
— Музыка помогает сосредоточиться. Не мешает?
— Мне — нет. — Она помолчала. — Что слушаете?
Он удивился вопросу.
— Турецкий рок. Старый. «Mor ve Ötesi».?А что?
— Ничего. Просто спросила.
Она развернулась и ушла к себе.
Но закрыв дверь кабинета, долго сидела неподвижно, глядя в одну точку.
«Mor ve Ötesi». Она тоже любила их в юности. Особенно ту песню, где поется о том, как трудно быть собой, когда весь мир против тебя.
Она не знала, что у них может быть что-то общее.
Среда. Кофейная зона.
Кофемашина сломалась снова. Кывылджим стояла перед ней с чашкой в руках и с трудом сдерживала раздражение.
— Угостить?
Рядом появился Омер с двумя стаканчиками кофе из автомата на первом этаже.
— Откуда?
— Спустился, купил. Я заметил, что вы без кофе не можете. — Он протянул ей стаканчик. — Черный, без сахара. Как вы любите.
Она взяла стаканчик. Пальцы на секунду соприкоснулись с его пальцами.
— Спасибо, — сказала она коротко.
— Не за что.
Он ушел к своему столу, даже не обернувшись.
Кывылджим сделала глоток.
Кофе был идеальным.
Пятница. Планерка.
— Господин Унал, ваш отчет по смете.
Омер встал, раздал копии всем присутствующим.
Кывылджим пробежала глазами. Цифры сходились. Замечания, которые она делала на прошлой неделе, учтены. Добавлены дополнительные расчеты, о которых она не просила, но которые оказались полезны.
— Хорошо, — сказала она. — Принимается.
В зале повисла легкая пауза. Обычно она находила к чему придраться. Всегда. А тут — просто «хорошо».
Кто-то из инженеров переглянулся.
Кывылджим поймала себя на мысли, что ей приятно видеть его легкую, едва заметную улыбку.
Она одернула себя и перешла к следующему пункту.
Суббота.
Кывылджим редко ходила по магазинам — все нужное заказывала онлайн. Но бабушка попросила привезти особенный сыр с рынка, и пришлось ехать.
Рынок гудел, пах специями, оливками и жареными каштанами. Кывылджим пробиралась между прилавками в своем выходном платье, чувствуя себя чужой среди этой пестрой, шумной жизни.
И вдруг увидела его.
Омер стоял у прилавка с рыбой и торговался с продавцом. На нем были старые джинсы и простая футболка, в руках — пакет с зеленью. Он улыбался — открыто, легко, совсем не так, как в офисе.
Продавец что-то сказал, Омер засмеялся, и этот смех... Кывылджим не слышала его смеха десять лет. С выпускного.
Он был другим. Живым. Настоящим.
Она хотела отвернуться и уйти, но он вдруг поднял голову и встретился с ней взглядом.
На секунду они замерли. Потом он кивнул — спокойно, без удивления.
— Кывылджим ханым, — сказал он, подходя. — И вы здесь?
— Бабушка попросила сыр, — ответила она, чувствуя себя глупо.
— Знаю хороший прилавок. Там настоящий козий, с фермы. Проводить?
— Я... да, пожалуйста.
Они пошли между рядами. Он говорил о сыре, о рыбе, о том, что на этом рынке торгуют с детства. Она слушала и не узнавала его.
— Вы часто здесь бываете? — спросила она.
— Каждую субботу. Дешевле, чем в супермаркетах. И продукты лучше.
Она вспомнила, что у него долги. Что он считает каждую лиру.
Ей стало неловко.
Он показал прилавок, поговорил с продавцом, выбрал лучший сыр.
— Держите, — протянул ей пакет. — Бабушке привет передавайте.
— Спасибо, — сказала она тихо. — За сыр.
— Не за что. Хороших выходных, Кывылджим ханым.
Он ушел в толпу, и она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за прилавками.
Понедельник. Вечер.
Кывылджим сидела за столом и смотрела в темное окно.
Две недели.
За две недели он ни разу не опоздал. Ни разу не ошибся в отчетах. Ни разу не пожаловался на нагрузку, хотя она давала ему работы больше, чем другим. Ни разу не попросил поблажек.
Он приносил ей кофе, когда ломалась машина. Он здоровался первым, но не навязчиво. Он делал свою работу лучше всех в отделе.
И каждую ночь она ловила себя на том, что думает о нем.
Не о том мальчишке с выпускного.
О том мужчине, который стоит у прилавка с рыбой и улыбается продавцу. Который работает до ночи, потому что хочет все перепроверить.
Который смотрит на нее так, будто видит не ледяную начальницу, а ту девушку в кремовом платье.
Кывылджим закрыла глаза.
— Что ты со мной делаешь, Омер Унал? — прошептала она в пустоту.
Ответа не было.
Только шум ночного города за окном и стук собственного сердца.
Слишком громкий.
Слишком живой.
Слишком опасный.
Так прошли две недели.
Стена, которую Кывылджим строила десять лет, дала первую трещину.
Она еще не знала, что впереди — ночь, когда трещина станет пропастью.
И что на дне этой пропасти — она и он.
Без масок. Без защиты. Без прошлого.
Только настоящее.
Которого она боялась больше всего на свете.