Правило пролета

Он вернулся через час.

Без респиратора. Без крови. Только запах озона и холодной стали.

Эви сидела на подоконнике. Не спросила ничего. Не хотела знать.

Он подошёл вплотную. Дыхание — ровное, спокойное. Как после прогулки.

Поднял руку. Убрал волосы с её лица. Резко. Почти грубо. Не ласка — осмотр.

Она не отстранилась.

Он наклонился. Лица в сантиметре.

— Не боишься?

— Нет.

— Зря.

Он поцеловал её без предупреждения.

Рука сжала затылок — больно. Вторая впилась в талию через тонкую ткань.

Она ответила. Неумело. Но без страха. Ладони на его груди.

Он отстранился. Секунда. Посмотрел в глаза.

— Скажи «нет».

Она молчала. Потом сама потянулась к нему. Пальцы на его щеку, на шрам над губой, на линию скулы.

— Не уходи.

Он раздевал её резко. Рвал ткань — пуговицы разлетелись по полу, ударились о стены. Эви слышала, как трещит блузка, но не остановила.

Толкнул на пол.

Бетон — холодный, жёсткий. Она вскрикнула от неожиданности. Боль в спине, локтях.

— Тише.

Он не извинился.

Вошел сухо, без подготовки. Она выгнулась, закусила губу — на язык хлынула кровь. Пальцы сжимали её бёдра, оставляя синяки. Он не целовал больше. Только смотрел сверху — как архитектор на чертёж.

Она не просила остановиться.

Обхватила его ногами. Притянула ближе. Он ускорился. Резко. Жестко. Каждый толчок — удар о бетон.

Она не кричала. Только дыхание — сбитое, хриплое.

Когда всё кончилось, он откатился в сторону. Лёг на спину. Смотрел в потолок.

Эви лежала рядом. Синяки на бёдрах. Разбитая губа. Мокрые щеки — не от слёз, от пота. Влажные волосы прилипли к шее.

Тишина.

Только ветер в дырявой крыше.

Минуты. Часы. Она не знала.

Повернула голову. Его профиль — чёткий, как гравюра. Ресницы дрожат. Не спит.

— Больно? — спросил он.

— Да.

— Жалеешь?

— Нет.

Он взял её руку. Поднёс к губам. Поцеловал пальцы — один за другим. Медленно. Впервые нежно. Губы сухие, шершавые.

Она не отдёрнула.

Села. Собрала с пола лохмотья блузки. Плечо саднило — бетон содрал кожу. Маленькие капли крови на серой пыли.

— Уходишь? — спросил он.

— Да.

— Останься.

Она покачала головой. Не объяснила.

Он не стал удерживать.

Она оделась в рваное. Подняла с пола одну пуговицу — маленькую, перламутровую. Сунула в карман.

У двери обернулась.

Он сидел на бетоне. Голый. Без маски. Без респиратора. Без ничего. Смотрел на неё. В серых глазах — не боль. Не страсть. Пустота. Такая глубокая, что Эви показалось — она видит дно.

Она вышла в ночь.

На пороге руин остановилась.

Подняла лицо к небу. Звёзды — холодные, равнодушные.

Каждый синяк пульсировал в такт сердцу. Разбитая губа саднила. Ссадина на плече горела.

Она провела пальцами по своей шее — там, где он сжимал. Следы. Горячие.

Где-то глубоко, под болью, теплилось что-то другое.

Не счастье. Не любовь.

Покой.

Она выбрала. И выбор этот был неправильным для всех, кроме неё.

Эви пошла к машине. Босая — туфельки остались в руинах. Не вернулась за ними.

В зеркале заднего вида — силуэт на фоне луны. Он стоял в проёме и смотрел вслед.

Она не остановилась.

Она улыбнулась.

Сквозь разбитую губу. Сквозь синяки. Сквозь слёзы, которые наконец потекли по щекам.

Свободной рукой вытерла их. Не от горя. От облегчения.