За гранью страха

Нурия:

Утро началось как обычно — с запаха масла на сковороде и тихого гула холодильника.

Я готовила завтрак. Яичница, чай, хлеб. Руки двигались сами по себе, голова была где-то далеко — в книге, которую читала вчера ночью, в тихих мыслях, в нигде.

Билал ещё спал. Это было единственное, что делало утро мягким.

Я разбила очередное яйцо о край сковороды, когда услышала шаги.

Мама.

Я невольно напряглась — по привычке. Мышцы сами запоминают, когда нужно быть готовой. К замечанию. К упрёку. К «Нурия, ты опять не так».

Но она просто... села.

Я покосилась на неё через плечо, и поприветствовала её. Мама сидела за столом, руки сложены, взгляд — куда-то в стену. Молчит.

Это было странно.

Обычно она не упускала ни одной возможности. Чуть пережарила — слово. Чуть замешкалась — слово. А сейчас сидит и молчит, будто меня в комнате нет.

Эта тишина давила сильнее любого упрёка.

Я накрыла на стол. Разложила тарелки, поставила чай, нарезала хлеб. Мама наблюдала — и всё равно молчала.

— Готово, — тихо сказала я и уже собиралась уйти.

— Сядь, у меня есть к тебе разговор.

Я остановилась.

В её голосе не было ни злости, ни тепла. Просто — сядь. Как будто речь шла о чём-то обыденном. О погоде. О списке покупок.

Я села напротив. Смотрела на свои руки.

Мама помолчала ещё секунду. Потом произнесла — ровно, без единой интонации, будто читала вслух что-то давно решённое:

— Не буду тянуть со словами, короче Ты выходишь замуж.
Мне показалось что я ослышалась, резко посмотрела на маму дыхание сбилось с меня будто вышел весь воздух который был в моих легких, сердце гулко забилось и мне показалось будто в моих глазах потемнело, я не могла осознать то что она сказала .

— Нет, нет, нет я не хочу, так нельзя мне только 18, я не готова к замужеству, пожалуйста нет нет...

Слова вышли сами — быстро, коротко, как рефлекс.

Мама даже бровью не повела, и продолжила делая вид будто ничего не слышит:

— Приходил друг твоего отца, и они с твоим папой решили заключить брак. Это очень Хорошая, уважаемая и самое главное Богобоязненная семья ты же в такую семью хотела. Всё почти решено. Ижи и скажи папе что ты согласна.»
Моего мнения как всегда никто не спрашивал, из-за  ее слов «Ты же в такую семью хотела» у меня открылся рот от возмущения, я конечно хотела в такую семью но не сейчас же и вообще я ей никогда о таких вещах не рассказывала. Голова начала пульсировать а гул в моем сердце даже не собирался затихать.

— Я сказала нет и я не пойду к папе .

— Нурия—

— Мама, я сказала нет. — Я выдохнула стараясь утихомирить биение сердца и посмотрела на неё прямо, хотя внутри все дрожало. — Я не знаю этого человека. Я не хочу замуж. Не сейчас.

Мама помолчала. Потом, всё так же спокойно, без единой эмоции на лице, сказала:

— Ничего страшного то что ты его не знаешь, у меня также было я тоже не знала твоего Папу но вот каким то чудесным образом мы сжились и у нас родились вы, со временем узнаете друг друга. И еще это не только твоё дело. Это дело семьи. Их семья имеет крупный архитектурный  бизнес. Этот союз нужен нам. Папа больше не справляется один — ты это знаешь.

Я почувствовала, как что-то сжимается в груди.

— Это... это не мои проблемы решать через замужество—

— Подумай о сестре, — перебила мама, и голос её оставался всё таким же ровным, будто она перечисляла список дел. — Подумай о Билале. О брате. Пока ты сидишь в своей комнате с книжками и думаешь только о себе, у этой семьи есть нужды. Есть будущее, о котором нужно думать.

Вот тут меня накрыло по полной, все чувства и возмущения я раньше держала при себе опасаясь ссор, а сейчас я не смогу держать себя в руках.

— Что? — я почти задохнулась. — Я думаю только о себе?

— Нурия—

— Нет, подожди. — Я встала, и стул отъехал назад с громким скрипом. — Я думаю только о себе?! Я каждое утро встаю и готовлю завтрак, обед и ужин на всю семью никогда не показывая то что мне обидно от ваших упреков. Я убираю. Я все делаю по дому . Я молчу, когда хочется кричать. Я терплю, когда обидно. И ты говоришь, что я думаю только о себе?!

— Сядь и не кричи.

— Я не сяду! — голос сорвался, и слёзы пришли сами — злые, горячие, от такого бессилия, которое копилось, наверное, годами. — Это нечестно! Это несправедливо! Если семье нужны деньги — пусть брат идёт работает! Пусть не ходит бестолку целыми днями — он же мужчина, он же старший! Почему это должна решать я своей жизнью?!

Мама резко посмотрела на меня — и впервые за всё утро в её взгляде что-то мелькнуло. Не боль. Не вина. Раздражение.

— Не смей так говорить о брате.

— Почему?! — слёзы уже текли, и я не вытирала их. — Ему можно всё, а мне нельзя даже сказать «нет»?! Он может ходить где хочет, делать что хочет — и никто ничего! А меня в восемнадцать лет отдают чужому человеку ради бизнеса и говорят — подумай о семье! Я и так думаю о семье! Я всегда думаю о семье! Только семья обо мне — никогда!

— Ты эгоистка, — сказала мама тихо и жёстко. — Всегда была.

Это слово ударило меня точно в центр груди.

Эгоистка.

Я смотрела на неё — на это спокойное, закрытое лицо, за которым, может, что-то и было, но я никогда не видела — и почувствовала такую боль, что на секунду перехватило дыхание.

— Я... — голос дрогнул. — Я эгоистка? Серьёзно? После всего—

— Нурия, хватит.

— Нет, не хватит! — я уже кричала, и мне было всё равно. — Ты никогда меня не видела! Никогда! Для тебя я или лишний рот, или удобный инструмент — когда надо, я взрослая, когда надо, я должна молчать! А то, что мне больно — это тебя не интересует! Тебя вообще никогда не интересовало, как мне! Те побои когда я была маленькой - ты думала я забыла?! Ты сделала из моей жизни Ад скажи ка мне когда я об этом тебе говорила мне было 7-8 лет ты взваливала на мне все да еще и била если что то не понравится, а я была ребенком попробуй ка на сестренке это сделать попробуй ка потребовать от нее что то хоть одну часть того что ты мне тогда в ее возрасте требовала?! Я не знаю за что ты меня так ненавидишь?! Ты всегда даешь мне понять что я будто тут чужая хотя ты меня сама родила я от тебя породилась так же как и мои братья и сестры!

Именно в этот момент в дверях появился Рустам.

Он возник на пороге с видом человека, которого всё вокруг раздражает — и особенно я. У нас никогда не было мира. Даже в детстве. Он всегда смотрел на меня сверху вниз — не потому что старше, а потому что считал себя вправе. Для него я была просто шумом в доме.

Он окинул кухню одним взглядом — меня в слезах, стул отодвинутый, маму с каменным лицом — и лицо его скривилось.

— Что за цирк? — бросил он брезгливо, как будто увидел что-то неприятное на полу.

— Не лезь—

— Ты слышишь себя вообще?! — он шагнул ко мне, и в голосе была такая жёсткость, что становилось холодно. — Орёшь как базарная баба. Все спят — или тебе всё равно? Ты вообще думаешь о ком-то, кроме себя?

— Это не твоё дело— ты же не думаешь ни о ком вот я твоя сестра такая же как ты !

— что ты несешь?! — он коротко засмеялся — зло, с презрением. — Всю жизнь одно и то же с тобой. Вечно драма, вечно истерика. Мама с тобой по-человечески, а ты орёшь на весь дом. Стыдно должно тебе быть .

— По-человечески?! — я обернулась к нему, и, наверное, в моих глазах было что-то такое, что он на секунду замолчал. — Она сказала мне об этом как о сделке! Просто — решено, выходишь замуж! И ты называешь это по-человечески?!

— А ты хотела, чтоб перед тобой на колени встали? — в его голосе чистое презрение. — Скажи спасибо, что о тебе вообще думают. Сама бы ты что — всю жизнь в комнате просидела со своими книжками?

Слова были точными. Он умел это — находить больное место и бить прямо в него.

— Рустам, хватит, — устало сказала мама.

— Пусть успокоится, — отрезал он, не отводя от меня взгляда. — Позорище.

Я смотрела на него.

Потом на маму.

Мама молчала. Не защитила. Не сказала «не так» или «ты перегибаешь». Просто сидела и смотрела в свой стакан.

Как всегда.

Я поняла в эту секунду то, что знала давно, просто не хотела признавать: здесь не будет никого, кто встанет на мою сторону. Никогда. Я всегда буду той, кто кричит. Кто не слушается. Кто мешает тишине.

Я не сказала больше ни слова.

Развернулась. Пошла к своей комнате.

Закрыла дверь.

Щёлкнул замок — тихо. Но для меня этот звук был громче всего, что происходило на кухне. Я просто рухнулась на кровать и рыдания сами выходили с моих уст

Я не знаю, сколько времени прошло.

Я лежала на кровати лицом вниз. Слёзы давно закончились — осталась только пустота. Тяжёлая, ватная пустота, которая давила изнутри и не давала дышать нормально.

За дверью шла жизнь. Звяканье посуды. Голос Рустама. А потом — тихий смех Билала.

Значит проснулся. Значит не испугался. Значит всё хорошо.

Хотя бы это.

Я смотрела в потолок.

Эгоистка.

Это слово всё ещё стояло во мне — как заноза, которую не вытащить. Я оставила их положение только На Всевышнего Он знает лучше,

Я выходила из комнаты только когда было совсем необходимо. Тихо, быстро, глядя в пол. И каждый раз, возвращаясь обратно и закрывая замок, думала об одном:

Неужели в этом доме никому не интересно, что творится у меня внутри?

Тишина за дверью не отвечала.