Просто улыбнись…

Зимнее приключение Кейна продолжало набирать обороты. Посреди заснеженного поля из огромного сугроба вдруг с диким хохотом выскочил Королер. На нём была огромная красная шуба, белая борода, а на голове вместо короны красовался смешной колпак Санта-Клауса с помпоном.

— ХО-ХО-ХО! СЧАСТЛИВОГО ЦИФРОВОГО РОЖДЕСТВА! — заорал Королер на всю локацию, размахивая мешком, набитым подушками. — ОПАСНОСТЬ! ПОДАРКИ! ХО-ХО-ХО!

Кауфмо от такого перформанса аж какао поперхнулся:
— Нифига себе Санта! Королер, ты подарки принёс или опять матрасы воруешь?!

Но ответить Королер не успел, потому что в этот момент началась ОНА. МЕГА-БИТВА СНЕЖКАМИ!

Выяснилось, что милая длинноногая лягушка Риббит в своём пуховичке — это, блин, ШИКАРНЫЙ СНАЙПЕР МЕЖДУНАРОДНОГО УРОВНЯ! У неё был такой идеальный глазомер и такая мощная сила броска длинных лап, что её снежки летели со скоростью звука, со свистом прошибая цифровой воздух.

БАМ! — первый снежок прилетел точно в лоб Кауфмо, сбив его тёплые наушники.
ХЛЫЩ! — второй размазался по бороде Санты-Королера, заставив того испуганно закричать: «ОПАСНОСТЬ! МЕТЕЛЬ!» — и нырнуть обратно в сугроб.

Джекс понял, что пахнет жареным, и бросился бежать, путаясь в своём длинном фиолетовом шарфе. Наглый кролик, который обычно строил из себя самого крутого парня в Цирке, сейчас в панике прятался от собственной подруги за деревянной избушкой!

— Риббит, твою лапу, полегче! Мы же в одной банде! — орал Джекс, трусливо выглядывая из-за угла и судорожно лепя свой кривой снежок.

— На войне все средства хороши, ушастый! Минус аура! — весело крикнула Риббит из-за укрытия.

Она сделала техничный кувырок через сугроб, прицелилась и — БАБАХ! — идеальным кручёным броском зарядила Джексу прямо по его длинным фиолетовым ушам. Бантики на заколках, которые он так и не снял с прошлого дня, смешно зазвенели, а самого кролика от удара занесло, и он с глухим криком улетел спиной в самый глубокий сугроб, раскинув лапы в куртке Thrasher.

Риббит с победным криком подбежала к нему, тяжело дыша и смеясь во весь рот. Её щёчки горели от мороза. Она навис над ним, опираясь лапками о его плечи. Джекс лежал в снегу, сдувал чёлку с глаз и смотрел на неё снизу вверх. И в этот момент, пока Королер вдалеке хохотал «ХО-ХО-ХО», а Кауфмо пытался слепить идеальную снежную бабу, между Джексом и Риббит снова затрещали такие нереальные, тёплые искры, что вокруг них начал медленно таять цифровой снег.

Джекс поймал её за руку в вязаной варежке и невольно улыбнулся — искренне, тепло, без капли своей обычной маски. Это был лучший день. И им обоим казалось, что эта зима не закончится никогда.

Риббит: — Джекс! Я ненадолго! Я лишь позову Рагату, без неё скучно, она всё сидит и вяжет, никак её не вытащишь на улицу играть!

Джекс: — Ага, — сухо бросил он, даже не обернувшись.

Кауфмо где-то вдалеке всё еще заразительно смеялся над Королером, но этого Джекс уже не слышал. Он остался наедине. Со своими мыслями. Наконец-то он слышит свои мысли… и от этой тишины ему вдруг стало так чертовски больно. Счастье, свившее себе уютное гнездо в его груди за последние дни, в одну секунду сменилось удушающим, больным осознанием.

«Они же все исчезнут… Риббит исчезнет… И Кауфмо… Я опять, как последний идиот, открываюсь им. Варюсь в этой иллюзии. Но ведь в этом аду финал у всех один. Выхода здесь нет. Рано или поздно они сломаются. Оставят меня. Я тоже исчезну… НЕТ, СЛИШКОМ БОЛЬНО!!! Я больше не вынесу этого!»

Прошлое, в котором его всегда предавали и бросали те, кого он любил, ледяной волной накрыло его с головой. Паника сдавила горло. Самый надежный способ не чувствовать боли от потери — это сделать так, чтобы терять было некого. Стать чужим. Стать врагом. Внушить себе, что они — пустое место.

Снег под его сапогами хрустнул. Риббит вернулась одна, запыхавшаяся и улыбающаяся.

Риббит: — Эй, Джекс, Рагги сказала… Джекс? Что с тобой?

Кролик стоял к ней спиной, низко опустив голову. Его длинные фиолетовые уши, на которых всё еще болтались её розовые бантики, безжизненно повисли.

Джекс: — Риббит… Уйди.

Риббит: — Что случилось? Тебе плохо? — она сделала шаг вперед, протягивая к нему свою тонкую лапку, готовую поддержать, утешить, спасти.

Джекс: — Уйди от меня, — его голос прозвучал неестественно глухо, потеряв все прежние теплые интонации.

Риббит замерла, её улыбка медленно угасла.
— Джекс, я не понимаю. Мы же только что… Ты из-за снежка обиделся? Ну прости, я не хотела больно…

— Да при чем тут твой дебильный снежок?! — Джекс резко развернулся, и Риббит невольно сделала шаг назад.

Его глаза, еще пару минут назад смотревшие на неё с такой нежностью, сейчас казались абсолютно пустыми, темными и чужими. Ухмылка, которую он судорожно попытался натянуть на лицо, выглядела как уродливый, злой оскал. Настоящий абьюзивный барьер встал между ними.

— Хватит бегать за мной, как привязанная, — процедил Джекс, вальяжно сунув руки в карманы куртки, хотя его ладони внутри сжались в кулаки до крови. — Тебе не кажется, что ты слишком много о себе возомнила, лягуха? Из-за пары дурацких игр ты решила, что мы теперь лучшие друзья? Или, может, ты себе уже какую-то великую любовь нафантазировала?

Риббит болезненно вздрогнула. Вся краска сбежала с её лица, оставив его бледным.
— Джекс… зачем ты так? Зачем ты врешь? Я же видела, как ты смотрел на меня. Я же знаю, какой ты на самом деле…

— Какой я?! — Джекс издевательски расхохотался, и этот смех эхом ударил по заснеженным избушкам. — Ты вообще ничего обо мне не знаешь! Я просто развлекался. Мне было скучно, понимаешь? В этом дурдоме тоска смертная, а ты так забавно прыгаешь вокруг и веришь каждому моему слову. Ты для меня — просто временная игрушка. Очередной безликий манекен в этой толпе. Вы все для меня — никто. Пустые архетипы. Материал для моих шуток.

Каждое его слово летело в Риббит, словно заточенный нож. Ему самому внутри было невыносимо, смертельно больно, собственное сердце выло от ужаса, но его страх привязанности кричал громче: «Ломай её! Оттолкни её сейчас, иначе потом она уничтожит тебя своим исчезновением!»

— Ты… ты не думаешь так, — голос Риббит задрожал, из её огромных глаз хлынули слезы, мгновенно застывая на холодном воздухе. — Кауфмо, Рагата, я… мы ведь искренне любим тебя, Джекс! Мы же стали семьей! Зачем ты делаешь себе и нам больно?!

— Семьей?! — Джекс сделал шаг вперед, нависая над ней всей своей двухметровой фигурой. В его взгляде вспыхнула первобытная, защитная жестокость. — Мне не нужна семья из ничтожеств, которые завтра сойдут с ума и забудут собственное имя! Ты думаешь, ты особенная? Да ты сломаешься первой, Риббит! Ты уже паникуешь, ты уже задыхаешься от этого места! И я не собираюсь тратить свое время на то, чтобы нянчиться с твоими истериками. Ты пустышка. И если ты завтра исчезнешь из этого мира — я даже не вспомню, какого цвета был твой дурацкий бантик. Мне. Абсолютно. Похуй. На тебя.

Он выпалил это на одном дыхании. Воздух между ними окончательно заледенел.

Риббит смотрела на него, и в её глазах в эту секунду что-то необратимо погасло. Словно внутри неё рухнул последний, самый главный стержень, который удерживал её рассудок в узде. Весь тот уют, тепло и безопасность, которые они строили днями, Джекс собственноручно растоптал в грязь за пару минут.

Она не стала кричать в ответ. Не стала бить его. Она лишь медленно подняла дрожащие лапки к своей голове, нащупала заколку и с тихим щелчком сняла свой розовый бантик. Риббит посмотрела на него в последний раз — взгляд был наполнен такой бездонной, выжигающей изнутри скорбью, от которой у Джекса едва не подогнулись ноги.

— Я поняла, — едва слышно прошептала она. — Прости, что была для тебя обузой.

Риббит развернулась и медленно, шатаясь, побрела прочь по глубокому заснеженному полю, оставляя за собой цепочку одиноких следов.

Джекс остался стоять один посреди фальшивой зимы. Он поднял руку, коснулся своего уха и резко, с мясом вырвал из шерсти все те розовые заколки, которые она на него нацепила, швыряя их в сугроб. Его крупно трясло. Ему хотелось кричать, бежать за ней, упасть на колени и умолять о прощении, но маска циничного хулигана уже намертво въелась в его лицо.

Он спас себя от будущей боли. Он победил. Но почему тогда внутри всё горело так, словно его заживо четвертовали?