Пролог.
- Не шевелись, Жасмин, - строго, но с той привычной материнской властностью, которая не терпит возражений, произнесла мама.
В комнате отчетливо пахло резким, холодным спиртом. Мама аккуратно, круговыми движениями протирала участок кожи на моем бедре, подготавливая зону, где должен быть сделан укол. Ее пальцы, всегда прохладные и пахнущие домашней выпечкой, сейчас казались мне орудием самой настоящей инквизиции.
- Нет-нет, мама, стой! - я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги. Вцепившись пальцами в край нового покрывала, я запричитала на всю комнату: - Ай, больно, больно!
- Я же ещё не делала, что ты кричишь! - мама недовольно вздохнула, качнув головой.
Я приоткрыла один глаз и умоляюще посмотрела на неё снизу вверх.
- Мама... ну, может, не надо?..
В этот момент, даже сквозь пелену подступающих от страха слез, я не могла не восхититься мамой. Зехре Файза в свои сорок шесть лет выглядела невероятно статно и благородно. У неё были те же удивительные, прозрачно-зелёные глаза, что достались мне и Лео. На её лице, обрамленном аккуратно и строго повязанным домашним платком, уже пролегали тонкие, едва заметные морщинки у губ - следствие её твердого, дисциплинированного характера. Мама редко улыбалась без повода, её осанка всегда оставалась безупречно прямой, а во взгляде читалась та непреклонная строгость, перед которой пасовал даже мой волевой старший брат Тарик. Она была женщиной традиционного воспитания, порядка и правил. И сейчас этот её идеальный порядок нарушал мой трусливый писк.
Мама цокнула языком и, строго зыркнув на меня своими зелеными глазами, осадила:
- Может, ты наконец тихо постоишь? Надо было тогда думать, прежде чем сидеть на холоде.
Я обиженно закатила глаза, мысленно сокрушаясь о том, что мамы всегда оказываются правы. И вдруг, воспользовавшись моей секундной потерей бдительности, мама быстрым, отточенным движением сделала укол.
Я мгновенно замерла, перестав дышать. Каждая мышца в моем теле напряглась до предела. Время словно остановилось, растянувшись в вечность. И всего через две бесконечные секунды обратно вытянула укол мама. Шприц был пуст. Я продолжала лежать неподвижно, не смея даже шевельнуться, и всё ещё не веря, что прямо сейчас я прошла через этот страшный, мучительный путь.
- Вот и всё, - мама методично прижала к коже чистую ватку со спиртом, - а ты орёшь и орёшь, как будто впервые принимаешь укол. Сегодня последний день был? Лекарства закончились?
Я медленно, всё еще пребывая в легком шоке, кивнула головой.
- Вместе и с лекарствами, и мои нервы закончились, хвала Всевышнему за это, - вздохнула она, устало потирая переносицу. Она наконец-то убрала медицинский поднос, освобождая меня из этого «плена».
Я, жмурясь от тупой, ноющей боли, которая только сейчас по-настоящему давала о себе знать, начала медленно сползать с стула. Смешно переваливаясь с ноги на ногу, словно маленький, неуклюжий пингвинёнок, я заковыляла к своей кровати. Моей новой кровати.
Я оглядела комнату, к которой всё еще пыталась привыкнуть за эти дни. Она была светлой, пахнущей свежим деревом, краской и немного - сушеной лавандой, которую я успела привезти с собой. У стены стояла моя новая деревянная кровать - большая, с высокой резной спинкой, застеленная объемным хлопковым покрывалом нежно-фисташкового цвета, который я так долго выбирала. Рядом примостилась небольшая аккуратная тумбочка, а у окна ждал своего часа рабочий стол, где уже громоздились коробки с моими вещами.
Мы всего неделю назад переехали сюда из Стамбула, потому что отец и мама только тут нашли работу. Ладно, кого я обманываю? Настоящая причина была гораздо глубже. Мы поспешно покинули родную Турцию и переехали сюда, в совершенно другой город и другую страну, из-за затяжных, невыносимых разладов с дедушкой и бабушкой. А если быть точнее и честнее - главной виновницей была жена дяди, брата моего отца. Ее бесконечные интриги, придирки и тяжелый характер просто отравили атмосферу в нашей большой семье. Мне, признаться, всегда втайне хотелось куда-то уехать, увидеть мир, сменить обстановку... но, конечно, не таким болезненным образом.
В Стамбуле у нас остался наш великолепный, цветущий сад, в который мы с мамой вложили столько любви. А здесь... здесь мы были только в самом начале пути, в процессе создания нового сада на заднем дворе нашего дома.
Я осторожно присела на край матраса, стараясь не тревожить уколотую ногу, протянула руку и из выдвижного ящика тумбочки бережно достала свою камеру. Мою абсолютную прелесть. Её мне подарили на Ид-аль-Фитр. Помню, я тогда так сильно, тяжело заболела, лежала с высокой температурой, и чтобы хоть как-то меня порадовать, бабушка и дедушка с папиной стороны (тогда мы еще ладили) преподнесли мне этот потрясающий подарок. Теперь она - моя на данный момент самая любимая, самая ценная и постоянно использующаяся вещь! Я снимаю на нее буквально всё, до чего дотягиваются руки.
Ну ладно, раз уж я начала говорить о себе, тут минусочка пошла, приготовьтесь слушать! Я вообще человек увлекающийся, у меня внутри живет сто тысяч разных идей. Я искренне люблю: вязать уютные кардиганы, снимать эстетичные видео, рисовать акварелью, собирать из разноцветных бусинок всякие милые колечки и браслеты, лепить из глины, писать небольшие заметки, заказывать кучу полезных (и не очень) мелочей из Китая, без умолку говорить, улыбаться по поводу и без и быть всегда весёлой! Это мои хобби, моя суть, я просто не умею грустить долго.
О, а ещё, а ещё я безумно люблю слушать худбы и фатвы популярных и хороших имамов по всему миру. Правда, в моем плейлисте они забавно перемешаны. Например, Мишари Рашид, Мухаммад Аль-Лухайдан... О нет, стоп, они же чтецы Корана, а не имамы с лекциями! Ну и ладно, их невероятные голоса я все равно очень люблю слушать до мурашек.
И о, ещё, и ещё одна моя слабость - имам Али Йылмаз. О Боже, он такой красивый, милый, спокойный, молодой, а голос у него... просто очень приятный, бархатный, убаюкивающий. Ещё, пожалуйста, не подумайте, что я его смотрю и слушаю исключительно из-за его потрясающей внешней красоты! Нет-нет, это совершенно не так. Ну... может быть, совсем чуть-чуть, самую малость. Он сейчас один из самых популярных молодых исламских проповедников в интернете, и, если честно, я была так сильно влюблена в него, что даже целенаправленно копила деньги на билет до Мекки, надеясь когда-нибудь чисто «случайно» пересечься с ним на святой земле.
Но вот на днях Хайат - моя лучшая подруга, а по совместительству теперь ещё и наша новая соседка - спустила меня с небес на землю. Она с самым серьезным, строгим выражением своего лица показала мне видео с ним, где он во всеуслышание объявил, что у него есть жена. В тот момент, клянусь, я думала, что упаду в глубочайшую депрессию! Я уже была готова заочно возненавидеть эту неизвестную девушку, укравшую сердце моего кумира. Но когда из того же видео я узнала, что у него, оказывается, есть ещё и ребенок... О-о-о, сперва у меня просто челюсть отвисла от неожиданности. А потом постепенно вся моя девичья злость и ревность куда-то испарились. Глаза, как говорится, присохли, шок прошел, и теперь я... просто отчаянно фанатею по этой скрытной парочке! Как выяснилось позже, он ни разу не показал в соцсетях и даже не произнес ни единой буквы из имени своей жены и ребенка. Настоящий мужчина, оберегает свою семью от чужих глаз.
И честно, честно-пречестно, я сейчас абсолютно ни в кого не влюблена! Али Йылмаз был у меня уже восьмым по счету «крашем» в моем личном списке несбыточных мечтаний, но сейчас мое сердце абсолютно свободно, и я больше не собираюсь ни по кому страдать. Просто подожду, пока мой человек сам меня найдет, когда придет время, и не нужно будет лишний раз париться и забивать себе голову.
В этот момент мои мысли резко вернулись к реальности. Мой взгляд упал на часы на стене, а затем в окно, за которым шумел незнакомый город.
Цветочный магазин!
О нет, я же совсем забыла! Мы же должны именно сегодня открыть наш семейный цветочный магазин на новой улице!
Я резко встала с кровати и в ту же секунду горько пожалела об этом. Острая, ноющая боль в бедре после маминого укола обожгла мышцы, заставив меня зашипеть и смешно поджать ногу. Опираясь одной рукой о тумбочку, я поспешно протянула другую к камере и нажала на кнопку выключения. Да-да, всю эту длинную тираду про переезд, свои хобби, имама Али Йылмаза и его жену я сейчас на одном дыхании наговаривала прямо в объектив! Можно сказать, я снимала это на память, но на самом деле моя камера давно превратилась в самый настоящий личный дневник - только не бумажный, а живой, видеоформата. Мне нравилось сохранять свои искренние мысли, улыбки и даже глупые девичьи переживания в этих цифровых кадрах.
Едва объектив камеры спрятался, как дверь в комнату тихо приоткрылась, и внутрь вальяжно зашла Басма - моя любимая кошечка. Она была невероятно красивой: шерстка белая, пушистая и чистая, точно первый стамбульский снег. Но самой главной её гордостью были глаза разного цвета - один небесно-голубой, а другой сочно-зелёный. Этот потрясающий взгляд достался ей по наследству, как прощальный подарок от её отца, который, к великому сожалению, умер два года назад. Басма сразу же направилась ко мне, задрав пушистый хвост трубой, и принялась настойчиво карабкаться по моей юбке, требуя, чтобы я немедленно подняла её царское величество на руки.
Я, конечно же, не смогла устоять. Напрочь забыв про больную ногу, я подхватила этот белый урчащий комочек и прижала к себе.
- Ой, моя Басма, милая моя-а-а, - принялась я вовсю сюсюкать её, зарываясь носом в мягкую шерсть, - кто тебя обидел? Хайат, да? Ну ничего, я сейчас устрою ей, отругаю её как следует, хорошо, моя ты сладкая, девочка моя любимая...
И тут, словно услышав свое имя, в комнату вошла Хайат - та самая подруга, соседка и по совместительству главный критик моих телячьих нежностей.
- Ваалейкум ас-салям, - бесэмоционально, как и всегда, произнесла она вместо обычного приветствия.
Хайат Нурель в свои девятнадцать лет была удивительной девушкой. Она являлась полной моей противоположностью. Высокая, статная - целых 169 сантиметров изящества и строгости, - она всегда держалась невероятно сдержанно. Из-под её безупречно, складочка к складочке, повязанного темного платка на меня посмотрели глубокие, тёмно-зелёные глаза, в которых, казалось, никогда не бушевали легкомысленные бури. На её лице не было ни тени улыбки, лишь привычная глубинная серьезность и сосредоточенность. Хайат была из тех закрытых людей, кто носит в себе целый космос, но закрывает к нему двери на замок для большинства окружающих.
- Ой, ас-саляму алейкум, Хайати! - радостно воскликнула я, сияя во все тридцать два зуба, несмотря на хромоту.
Хайат лишь устало вздохнула и слегка нахмурила брови.
- Да не называй меня так... И ещё, твоя Басма чуть мою бабочку
съела, присмотри за ней.
Она имела в виду красивую шелковую заколку-бабочку, которую, видимо, неосторожно оставила на подоконнике у себя дома, окна которого выходили прямиком на наш двор.
- Хорошо, хорошо, мы больше не будем, - покладисто согласилась я и, чтобы загладить вину своей питомицы, принялась демонстративно и громко целовать Басму прямо в пушистую мордочку, по всему её лицу. Басма при этом довольно зажмурилась.
Хайат равнодушно перевела взгляд на окно, а затем вспомнила о цели своего визита:
- Кстати, мама Зехре сказала, что твои уколы закончились. И ещё... твоя Карго Саида написала тебе, что товары пришли. «Приходите и заберите», - вот так она написала.
Мои глаза мгновенно округлились от восторга. Я едва не подпрыгнула на месте, напрочь позабыв про ноющее бедро.
- Слышала, Басма?! Твои товары пришли! - я закружилась на одной ноге, крепче сжимая кошку в объятиях. - Юбка, кофточка, шляпка, сумочка, миска вроде с сердечкой и носки! Всё приехало!
Хайат молча сделала шаг вперед и протянула мне мой мобильный телефон, на который как раз и пришло заветное уведомление от Саиды, занимающейся доставкой наших посылок. Принимая свой мобильный из её рук, я тут же понизила голос до заговорщического шёпота и лукаво прищурилась:
- Ты написала главу? Мама не зашла? Не заметила ничего?
Я регулярно, через день, одалживала Хайат свой телефон на всю ночь. Дело в том, что у неё самой мобильного не было - её строгая мама категорически не разрешала ей пользоваться личным телефоном. Но Хайат... Хайат была просто влюблена в писательство. Она обладала удивительным даром выражать свои самые сокровенные, глубокие чувства через бумагу, через текст. В этом творческом порыве мы с ней были невероятно похожи - пожалуй, это была единственная вещь, которая нас так сильно связывала, вопреки разности характеров. Вот только если я писала легкие, романтичные истории, то Хайат создавала нечто совершенно иное. Она писала книгу не о любви, а о важных, глубоких вещах, духовных истинах и мудрости, которые наши устаза (учительницы) изо дня в день рассказывали нам на занятиях в медресе.
Хайат качнула головой, в её глазах промелькнула едва заметная усталость.
- Нет, мама не заходила. Только я ночью вообще не спала, писала. Утром не смогла бы, поэтому... - она недоговорила, уже разворачиваясь, чтобы выйти из моей комнаты. Но у самой двери она вдруг остановилась, обернулась через плечо и, скользнув взглядом по моему лицу, тихо, с неожиданным проблеском заботы, спросила: - Болит?
- Ага, - жалобно протянула я, мило поджимая подбородок и состроив самую несчастную гримасу, на какую только была способна, чтобы вызвать у этой ледышки хоть каплю сочувствия.
Но Хайат мгновенно вернула свой привычный строгий вид и деловой тон:
- Мама Зехра зовёт. Ящики с семенами должны отнести во двор. Идём.
- О! А знаешь, Хайат, я ведь вчера еще гирлянды заказала! Будем вешать их прямо в шторы, представляешь, какая красота и уют будут по вечерам? - я поспешно опустила Басму на пол и, прихрамывая, подбежала к подруге. - Кстати, сообщения об этой посылке от Карго Саиды не пришло на счёт этого? Не слышно пока?
- Нет, не пришло, - отрезала Хайат.
Она развернулась и своим уверенным, размеренным шагом зашагала по коридору по направлению к кухне, где как раз хозяйничала моя мама. Я послушно поплелась следом за ней, предвкушая порцию работы.
Мы вошли на кухню, и я в очередной раз за эти дни поймала себя на мысли, до чего же здесь всё было непривычным после Стамбула. Наша новая кухня была просторной, но пока ещё немного пустой и по-спартански строгой, полностью отражая характер мамы Зехре. Стены были выкрашены в светлый, почти стерильный молочный цвет, а вдоль них тянулись новенькие гарнитуры из темного дерева. Начищенные до блеска кастрюли стояли идеальными рядами, на столешнице не было ни одной лишней соринки или забытой чашки - мама требовала идеального порядка во всём. Большое окно выходило как раз на задний двор, где сиротливо чернели вскопанные грядки будущих цветников, а на широком подоконнике уже теснились те самые массивные деревянные ящики с семенами и землей, которые нам предстояло выносить. Посередине кухни стоял массивный обеденный стол, застеленный скромной, плотной скатертью, вокруг которого витал густой, аппетитный аромат свежезаваренного чая с чабрецом и маминых фирменных лепешек. Мама стояла у плиты, её спина была напряжена, а в каждом движении чувствовалась та самая непреклонная строгость, которая без слов говорила: «Переезд переездом, а бездельничать в этом доме никто не будет».
Пока мама возилась у плиты, мой взгляд случайно упал на ноги Хайат, и я буквально замерла на месте. Моё сердце пропустило удар, потому что прямо там, в самом низу её привычно строгого и монохромного образа, сверкнул совершенно другой, неожиданный цвет! Это не был чёрный, серый или белый - те единственные цвета, которые Хайат всегда признавала и носила изо дня в день.
И-и-и... о Аллах! Она надела те самые носки с сочными, яркими розовыми клубниками, которые я подарила ей первого марта, поздравляя с наступлением долгожданной весны! Представляете, она упорно не надевала их до этого самого дня - целый месяц и ещё неделю они пролежали на дне её аккуратного комода. Я уже мысленно успела смириться с тем, что мой весёлый девчачий подарок так и останется нетронутым.
От осознания этого маленького чуда я чуть не подпрыгнула на месте, напрочь позабыв про ноющее после укола бедро, и коршуном бросилась прямо к ней.
- Хайати! Ты надела мой подарок! Надела! - взвизгнула я от нахлынувшего восторга, крепко схватив её за плечи и принявшись радостно трясти из стороны в сторону.
- Мне пришлось, - с абсолютно непроницаемым, безэмоциональным лицом робота ответила она, даже не попытавшись вырваться из моих объятий, хотя её глаза выдавали лёгкое замешательство.
- Мама! Смотри, она надела, надела! - не унималась я, оборачиваясь к плите и отчаянно жестикулируя руками, чтобы привлечь внимание к этой исторической клубничной победе.
Хайат в ответ лишь смешно закатила свои тёмно-зелёные глаза, выражая этим жестом всю скорбь мира из-за моей чрезмерной эмоциональности. Мама в это время суетливо искала что-то в кухонных шкафчиках, гремя баночками со специями. Было отчётливо видно, что она глубоко погружена в свои мысли перед открытием магазина и даже толком не слушала мою восторженную тираду.
- А, что? - невпопад переспросила она, наконец повернувшись к нам, но тут же строго нахмурила свои зелёные глаза. - Жасмин, не болтай попусту. Иди лучше напиши или нарисуй... как там его? Штендер? Мел я тоже вместе с тобой в магазин пошла и купила! Теперь иди и нарисуй на нём, как ты хотела! Всё уже готово и стоит там, в коридоре, только тебя ждёт.
- Ох-х, мама, ладно, иду, - притворно вздохнула я, хотя внутри меня всё так и пело от предвкушения творческого процесса. Очень люблю рисовать, особенно когда дело касается нашего нового цветочного семейного дела!
- Хайат, доченька моя, - уже совершенно другим, мягким, но уважительным тоном обратилась мама к моей подруге, - отнеси эти ящики с зернами на задний двор, там как раз твой дядя Мехмет работает, он поможет.
Хайат послушно кивнула и одним плавным, сильным движением легко подняла сразу два тяжелых деревянных ящика с подоконника. Когда она, стараясь не рассыпать землю, аккуратно проходила мимо мамы к выходу на задний двор, мама вдруг опустила взгляд на её ноги и замерла. На строгом лице мамы Зехре промелькнуло редкое одобрение.
- О, ты надела носки другого цвета, - заметила мама, слегка приподняв брови. - Ну вот, теперь хотя бы твои носки выглядят по-женственному.
Я от такой вопиющей несправедливости чуть дар речи не потеряла! Возмущённо всплеснув руками, я обиженно воскликнула:
- Что?! Мама, я же первая сказала это тебе! Ну почему ты меня никогда не слушаешь?
Хайат, уже стоя в дверях и удерживая подбородком верхний ящик, обернулась и всё так же безэмоционально, но с едва уловимой иронией в голосе бросила:
- Скорее всего, девчачий.
И с этими словами она скрылась за дверью, ведущей во двор.
Я лишь шумно выдохнула, улыбаясь её неподражаемой манере, и поспешила в прихожую, чтобы забрать приготовленный штендер.
Наша новая прихожая встретила меня прохладой и пространством. В отличие от старой стамбульской, эта была выполнена в очень сдержанном стиле: светлые стены, аккуратная кованая обувница, вешалка для верхней одежды из светлого ясеня и идеальный порядок, который мама успела навести в первый же день. Здесь не было ничего лишнего, что отвлекало бы взгляд, кроме одной потрясающей детали, которую я выбила у родителей с боем - огромного, массивного зеркала в полный рост в тяжелой деревянной раме.
Я подошла к нему, крепко обхватив пальцами деревянные рейки штендера, и на секунду замерла, окинув себя внимательным взглядом. Из зеркальной глубины на меня смотрела типичная девятнадцатилетняя Жасмин Файза. Мои зелёные глаза, унаследованные от мамы, сейчас весело поблёскивали в мягком свете прихожей, контрастируя с россыпью задорных веснушек на переносице. Мой рост - аккуратные 165 сантиметров - всегда казался мне идеальным, особенно когда нужно было дотянуться до верхних полок с пряжей.
Сегодня на мне был один из моих самых любимых, уютных и одновременно скромных нарядов, который я тщательно собирала сама. Голову покрывал легкий хлопковый платок нежно-мятного оттенка, который я искусно повязала так, чтобы он мягкими складками ложился на плечи, подчёркивая цвет глаз. Я была одета в свободную, летящую юбку макси глубокого хвойного цвета и объемную, невероятно мягкую трикотажную кофту молочного оттенка с широкими рукавами. Этот образ был воплощением того самого модест-фэшн, который я так любила: скромно, закрыто, но при этом стильно, воздушно и очень по-весеннему.
Я просто не смогла удержаться, чтобы ещё раз, до самых мелких деталей, не разглядеть своё лицо в зеркальной глади. Ну что за красота! Какое безупречное сочетание линий, этот нежный румянец и живой, весёлый блеск в глазах. Я посмотрела на себя и поняла: да я просто ослепительна! Но чтобы, не дай Бог, не сглазить всю эту созданную Творцом эстетику, я поспешно и благовейно произнесла:
- Маша Аллах! Что за чудо Аллаха!
Я артистично поднесла кончики пальцев к губам, звонко поцеловала их и резко раскрыла ладонь в воздухе - прямо как итальянские повара, когда хотят сказать «белиссимо!». Едва-едва оторвав взгляд от собственного отражения (потому что скрывать не буду - я безумно люблю разглядывать себя в зеркале и искренне ценю ту уникальную красоту, которая была бережно дана мне от Аллаха!), я наконец повернулась к выходу.
Я переступила порог внутренней двери нашего дома и сразу же попала в нашу цветочную лавку. Планировка здания была невероятно удобной: одна-единственная массивная дверь вела прямиком из жилой половины дома прямо в наш будущий магазинчик, связывая эти два мира воедино.
Когда я вошла, вид перед моими глазами открылся просто потрясающий. Помещение тонуло в мягком, струящемся свете, который падал из огромных панорамных окон, выходящих на главную улицу. В воздухе уже витал этот невероятный, головокружительный аромат свежесрезанной зелени, влажной земли, едва распустившихся бутонов и терпких роз. Вдоль стен тянулись стильные, грубо сколоченные стеллажи из светлого дерева, которые отец монтировали последние несколько дней. Кое-где на полках уже красовались глиняные горшочки с пышными зелеными папоротниками, нежными фиалками и ампельными растениями, чьи листья красивыми каскадами спускались вниз. По центру зала стоял просторный деревянный стол-остров, на котором вскоре маме и мне предстояло собирать самые красивые букеты в городе, упаковывая их в крафтовую бумагу и атласные ленты. У дальней стены тихонько гудел специальный стеклянный холодильник, доверху забитый охапками разноцветных тюльпанов, хризантем и пышных гортензий, ожидавших своего официального часа. Это было место, где рождалась настоящая цветочная сказка.
Я опустила штендер на чистый пол и принялась судорожно искать взглядом пачку разноцветных мелков, которую мама купила вместе с этой деревянной доской. Покрутившись по залу, я - о, хвала Всевышнему! - обнаружила её на одном из широких подоконников. Устроившись поудобнее на полу рядом со штендером, я выбрала самый яркий мелок и начала увлеченно рисовать. Мне хотелось изобразить то, что я задумала в самый первый день, когда на семейном совете было окончательно решено, что мы открываем этот магазин. Я аккуратно выводила витиеватые узоры, листики и нежные бутоны, которые должны были обрамлять приветственную надпись для наших будущих покупателей.
Вдруг со стороны улицы послышался отчетливый, глухой стук о стекло. От неожиданности я вздрогнула и резко подняла взгляд на окно. Там, снаружи, забавно балансируя на строительной лестнице-стремянке, стоял... сам Леонардо да Винчи! Ну ладно, ладно, шучу, конечно. Это был мой младший пятнадцатилетний брат Леонард. Ну, или просто Лео, как мы его чаще всего называли. Он, забавно высунув язык от усердия, как раз вывешивал над входом тяжелый деревянный плакат с названием нашего магазина, закрепляя его на прочных металлических крюках.
- Что? - беззвучно, одними губами спросила я через стекло, приподняв брови.
Лео активно помахал мне свободной рукой, призывая, чтобы я срочно бросала своё рисование и вышла к нему на улицу оценить результат работы. Я поднялась на ноги, привычным движением поправила свой мятный платок, чтобы он сидел идеально, и осторожно толкнула стеклянную входную дверь. Выходя на крыльцо, я двигалась так порывисто, что едва не задела его лестницу, отчего у бедного Лео от испуга моментально округлились глаза, и он крепче вцепился в деревянную перекладину.
Я подняла голову, чтобы рассмотреть брата, который замер на высоте. На шее у Лео, как и всегда, неизменно висели его большие беспроводные наушники - его главный и любимый аксессуар, с которым он, кажется, не расставался даже во сне. Ему было всего пятнадцать, но он уже уверенно догонял меня по росту, вытянувшись до 168 сантиметров. Из-под накинутого капюшона на меня смотрели точно такие же, как у меня и у мамы, яркие зелёные глаза, в которых сейчас читалось искреннее мальчишеское превосходство и гордость за проделанную работу. На его лице играла легкая, слегка ехидная улыбка, которой он обычно предварял свои шуточки в мой адрес.
- Ну, как тебе? - сверху вниз спросил Лео, кивнув на вывеску.
Я отступила на пару шагов назад, на тротуар, и подняла взгляд вверх, затаив дыхание. Плакат выглядел просто потрясающе. Он был выполнен из массивного куска темного дерева, покрытого благородным матовым лаком, который подчеркивал естественную текстуру древесины. На этом темном фоне красивым, каллиграфическим почерком с легкой позолотой было выведено название нашего семейного детища: «Аль-Жасмина» магазин цветов.
Я до сих пор, убейте меня, не могу понять, зачем в самом конце этого названия стоит буква «а»! Ведь меня зовут просто Жасмин, а не Жасмина! Когда я устроила по этому поводу шуточный допрос родителям, мама с самым серьезным видом скрестила руки на груди и в шутку сказала, что именно так звали первую жену моего отца. В эту нелепую историю я, конечно же, ни на секунду не поверила! Папа у меня однолюб, и мама у него первая и единственная. Так что я про себя твердо решила и буду считать, что магазин назвали исключительно в мою честь, просто добавив красивую букву для звучности.
- Красиво, - честно признала я, прищурив один глаз и оценивая симметрию, - но немножко в левую сторону подними, а то правый край как будто заваливается.
- Хорошо-о-о, - недовольно пробурчал Лео, но спорить не стал и принялся усердно подтягивать крепежную цепочку с левой стороны.
Я опустила взгляд и впервые за это утро по-настоящему внимательно осмотрелась по сторонам, разглядывая улицу вокруг нашего магазина. Место, где теперь находился наш дом и лавка, было удивительным. Это был тихий, очень уютный и живописный европейский квартал, который кардинально отличался от шумного, вечно спешащего и бурлящего Стамбула. Улица была вымощена аккуратной старинной брусчаткой, вдоль которой тянулись невысокие, словно пряничные, аккуратные дома с черепичными крышами и коваными балкончиками, украшенными горшками с геранью. Прямо напротив нас располагалась небольшая пекарня, откуда каждое утро доносился умопомрачительный запах свежих круассанов, а чуть дальше по улице виднелся тихий сквер с раскидистыми вековыми деревьями и коваными лавочками. Здесь всё дышало спокойствием, размеренностью и каким-то особенным, кинематографичным уютом, в который наш цветочный магазинчик с его будущим садом на заднем дворе должен был вписаться просто идеально.
Я поспешно вошла обратно в лавку. Внутри уже вовсю кипела работа: мама собранными, быстрыми движениями включала все светы в зале, один за другим зажигая теплые софиты, и высоко поднимала плотные шторы, впуская внутрь утреннее солнце.
- Через десять минут откроемся! - громко крикнула она, мельком взглянув в окно. - Люди уже вовсю затолпились на улице. Жасмин, давай скорее, не возись!
- Через десять минут?! - в панике переспросила я.
Сердце забилось где-то в районе горла. Я поспешно опустилась обратно на колени перед штендером, едва не запутавшись в складках своей длинной хвойной юбки, и принялась лихорадочно, с удвоенной скоростью рисовать на грифельной поверхности. Пальцы мгновенно покрылись разноцветной меловой пылью - белой, розовой, нежно-желтой. Я выводила аккуратные, летящие буквы названия «Аль-Жасмина», стараясь, чтобы линии выходили ровными и каллиграфическими, несмотря на жуткую спешку. Вокруг букв я быстрыми, уверенными штрихами набросала переплетающиеся стебли, распускающиеся бутоны роз и воздушные лепестки, которые словно уносило ветром. Мел тихо и ритмично крошился, оставляя яркие, сочные следы. Рисунок оживал на глазах, превращаясь в настоящее произведение искусства, пахнущее весной и началом чего-то грандиозного.
Пока я наносила последние штрихи на деревянную доску, за панорамным стеклом лавки закипела финальная суета. Мама и папа подошли к массивным входным дверям, чтобы официально открыть наш магазин для первых покупателей. Отец, Мехмет Файза, в свои сорок восемь лет выглядел невероятно надежным и статным мужчиной. Его крепкая, приземистая фигура ростом 172 сантиметра источала абсолютную уверенность. Из-под густых, тронутых сединой бровей на улицу внимательно смотрели тёмно-карие, почти черные глаза, в которых сейчас читалось волнение, пополам с гордостью. Его натруженные, мозолистые руки, привыкшие к тяжелому физическому труду, аккуратно поправили воротник строгой рубашки, а на губах, прячась в аккуратных усах, промелькнула едва заметная, но очень добрая улыбка. Мама стояла рядом с ним, безупречно прямая, словно натянутая струна, поправляя свой строгий платок. Папа достал ключ, повернул его в замке с сочным, громким щелчком и распахнул двери настежь. Пора!
Творческий марафон остался позади. Рисунок был полностью готов, и меня тут же «наняли» на самую ответственную, по мнению родителей, должность - я должна была стоять прямо у входа на крыльце. Моя задача заключалась в том, чтобы каждому выходящему из магазина человеку с улыбкой давать по маленькому, невероятно красивому капкейку. К каждому такому сладкому подарку был прикреплен малюсенький искусственный букетик цветов, которые я с особым трепетом заказала из Китая. А сами эти кондитерские вкусняшки мы с мамой вчера пекли всю ночь напролет, заполнив весь дом ароматом ванили, корицы и сладкого крема!
В лавку хлынул поток людей. Жители нашего нового уютного квартала, привлеченные ароматом цветов и праздничной атмосферой, заходили внутрь один за другим, и поток посетителей только продолжал расти. Про штендер я даже подумать не успевала, но тут на помощь пришла моя молчаливая спасительница. Хайат, заметив мою суету, молча подошла, ловко дорисовала пару финальных листочков вместо меня и, подхватив готовую доску, уверенно поставила её на улицу, прямо у входа, чтобы привлекать прохожих.
А младший брат Лео, естественно, крутился исключительно рядом со мной. Он то и дело заглядывал в мой большой поднос со сладостями, сглатывая слюну, и всячески пытался сделать так, чтобы я дала ему капкейк. Хоть один-единственный!
- С звездной посыпкой оставь мне! - заговорщически прошептал он мне прямо через плечо, щекоча ухо шнуром от своих наушников.
- Если останется! - прошипела я ему сквозь зубы, не меняя выражения лица и продолжая при этом широко, ослепительно улыбаться выходящим из дверей покупателям.
К счастью для капкейков, Лео в этот момент громко позвал отец, которому срочно понадобилась помощь с тяжелыми вазонами внутри зала, и брат нехотя испарился.
Спустя час бурный приход людей наконец-то уменьшился. Улица слегка опустела, и во мне проснулся маленький хитрый кондитерский воришка. От одного только вида нежного крема у меня самой уже безумно текли слюнки, да и Хайат наверняка проголодалась после бессонной писательской ночи. Поэтому я тайно, стараясь не привлекать внимания мамы, решила забрать хотя бы один-два капкейка для нас двоих. Я ловко сцапала их с подноса, быстренько спрятала за спиной и, улучив момент, попыталась через небольшую толпу оставшихся людей незаметно и шустро унести свои трофеи вглубь дома, прямо в свою комнату.
И вдруг... бам! Я с размаху ударилась в кого-то очень твердого и непоколебимого.
Я испуганно подняла глаза. Это была мама. Она стояла со скрещенными на груди руками, и её зеленые глаза смотрели на меня с леденящим душу подозрением.
- Жасмин? Ты это куда идёшь? Живо назад! - строго прокомандовала она, даже не глядя на то, что я прячу за лопатками.
Против маминого командного голоса не пойдешь. Мне пришлось покорно повернуться назад, к выходу. Едва сдерживаясь, чтобы горько и разочарованно не простонать на всю лавку из-за проваленного плана, я хотела уныло направиться обратно на свое законное место у двери.
Но не успела я сделать и трех шагов, как снова с размаху ударилась в кого-то в проходе! В этот раз всё произошло слишком быстро и хаотично. Меня, наверное, с двух сторон плечом сбили какие-то торопящиеся покупатели. Земля буквально ушла из-под ног. От резкого толчка мои несчастные капкейки с начинкой выскользнули из пальцев и с глухим шлепком полетели на пол, прямо на коврик у порога. Кремовые шапочки мгновенно превратились в лепешки. Да что они творят вообще?! Сама я едва-едва удержалась на ногах, взмахнув руками, а то ведь прямо в острый угол гранитных ступенек врезалась бы лицом!
- Хо-о... - выдохнула я, тяжело дыша от испуга и с непередаваемой девичьей скорбью глядя на остатки своего ночного кулинарного труда. Капкейки было уже не спасти. Начинка некрасиво размазалась по полу.
Вдруг прямо передо мной кто-то плавно опустился на одно колено. Незнакомец аккуратно протянул руку, поднял спасенный от полного раздавления букетик и один слегка уцелевший капкейк, а затем медленно поднял на меня свой взгляд.
И вот тогда... о Аллах, время просто остановилось.
Из-за панорамного окна лавки, сквозь стеклянные грани, откуда-то сверху под идеальным углом упали яркие, золотистые солнечные лучи, озаряя лицо незнакомца. Все звуки улицы, разговоры людей и шорох шагов в ту же секунду приглушились, исчезая на заднем плане. Движения этого парня тоже замедлились, словно в каком-то романтическом турецком сериале, который мы иногда тайно смотрели с девчонками. Но из-за этих ослепительных, бьющих в глаза лучиков солнца я в первую секунду никак не могла толком разглядеть его лицо - видела лишь высокий, широкоплечий силуэт и невероятно красивый разворот плеч.
Но тут, словно по сценарию самой судьбы, из середины лавки, разделяя нас, уверенным шагом прошел какой-то высокий мужчина, на мгновение загородив собой яркое солнце. И в эту секундную тень мне наконец-то удается увидеть его лицо целиком.
У меня внутри всё просто перевернулось. Из глубин моей памяти мгновенно стерлись все лекции имамов, все списки «крашей» и даже тот факт, что моё бедро до сих пор ныло от укола. Перед королевой драмы и веселья Жасмин Файза стоял парень с невероятными, чистыми голубыми глазами, которые в этой полутени казались двумя бездонными океанами. Его светлые волосы были слегка растрепаны ветром, а на губах играла мягкая, едва заметная полуулыбка, от которой у меня по телу пробежали миллиарды мурашек. Это было так красиво, так кинематографично и так внезапно, что мое бедное, впечатлительное сердце сделало глухой кульбит и ухнуло куда-то в пятки. Все мои строгие обещания Хайат больше никогда ни в кого не влюбляться разбились вдребезги об этот один-единственный взгляд.
Боже... я опять влюбилась!..