Глава 48. Отражение в зеркале и чужие секреты
「스스로를 위로하는 방법을 잊은 사람은 외로움에 익숙해진다」
«Тот, кто забыл, как утешать себя, привыкает к одиночеству»
(корейская притча)
---
В университете день начался как обычно — звонки, толпы, шепотки. Но в этот раз шепотки были не о концертах, не о новом альбоме и даже не о скандальной «троюродной сестре» Чонгука. Сегодня говорили о другом.
— Ты слышала? Та русская пропала.
— Которая с Чонгуком целовалась? Да ладно, сбежала наверное.
— Нет, говорят, её уже несколько дней никто не видел. Даже на парах не была.
— А подружка её, Субин, бегает как угорелая.
Коридоры гудели. Кто-то строил теории, кто-то просто злорадствовал, кто-то делал вид, что ему всё равно. Но равнодушных не было — скандал с Ритой взбудоражил весь кампус.
Субин шла по коридору, сжав кулаки, готовая вцепиться в любого, кто скажет лишнее слово. Рядом с ней — Феликс, который вызвался сопровождать её после того, как услышал, как она послала нахуй какого-то первокурсника за фразу «сама виновата, нефиг было к айдолам лезть».
— Не обращай внимания, — сказал Феликс, когда они свернули в тихий угол.
— Не могу, — ответила Субин. — Её нет уже третий день. Третий день, Феликс. А эти твари только и делают, что языками чешут.
— Полиция ищет. Детективы ищут. Чонгук головой об стену бьётся, но молчит.
— Молчит? — Субин остановилась, повернулась к нему. — А что он может сделать? Агентство не даст ему слова сказать. «Не высовывайся, не вреди бренду».
— Он не молчит, — поправил Феликс. — Он действует. Тихо.
Субин выдохнула. Кивнула. Пошла дальше.
---
Юна сидела на лекции в первом ряду, поправляла волосы, записывала за профессором, иногда отвечала на сообщения в телефоне. Идеальная студентка, красивая, ухоженная, улыбчивая. Никто бы не подумал, что эта девушка держит взаперти свою однокурсницу в роскошном подвале.
Она отвечала на звонок — приёмная сказала, что курьер привёз новую партию белья. Юна улыбнулась, сказала «оставьте в спальне» и положила трубку.
— У тебя хорошее настроение? — спросила Минсо, сидевшая рядом.
— А почему бы ему не быть хорошим? — Юна пожала плечами. — У меня всё отлично.
Минсо посмотрела на неё, но ничего не сказала. Внутри у неё шевелилось что-то нехорошее, но она боялась спросить.
---
В подвале без окон время тянулось медленно, как мёд в банке.
Рита проснулась от того, что в двери щёлкнул замок. Вошла та же горничная — молчаливая, с опущенными глазами. Поставила на тумбочку поднос с обедом: суп, рис, рыба, овощи. И стакан сока.
— Спасибо, — сказала Рита.
Горничная не ответила. Вышла.
Рита поела не спеша. Еда была вкусной — это Юна явно не экономила. Но вкус почти не чувствовался. Всё смешивалось в безвкусную массу, которую нужно просто проглотить, чтобы не умереть с голоду.
После обеда она встала, подошла к душевой. Золотая цепь позволяла дойти до кабинки, и она шагнула под воду. Горячая, почти обжигающая, она смывала пот, но не смывала чужие прикосновения, которые въелись в кожу.
Рита мылась долго. Тёрла себя мочалкой, будто пыталась содрать верхний слой. Но тело помнило — язык Юны на груди, её пальцы внутри, её победоносную улыбку.
Она выключила воду, вытерлась огромным махровым полотенцем. Подошла к унитазу — всё как обычно. Потом вернулась в комнату, где на стуле лежала всё та же персиковая ночнушка.
— Не хочу, — сказала она себе. — Не буду.
Она подошла к зеркалу голая.
Светлые волосы отросли чуть-чуть, каре уже не такое чёткое, пряди выбиваются. Лицо бледное, под глазами синяки, но скулы стали острее — от недоедания, от стресса. А потом она опустила взгляд ниже.
Грудь.
Рита не замечала раньше. Может, потому что не смотрела. Может, потому что стеснялась. Но сейчас, в этом розовом подвале, при мягком свете, она увидела — грудь стала больше. Пышнее. Форма изменилась — округлилась, налилась. Соски потемнели, стали чувствительнее.
— Это из-за гормонов? — прошептала она. — Или из-за неё?
Она провела ладонями по груди — сначала робко, потом смелее. Кожа была горячей, гладкой, будто шёлк. Рита закрыла глаза, сжала грудь, чувствуя, как по телу разливается тепло.
— Что я делаю? — спросила она себя, но руки не убирала.
Она легла на кровать, раздвинула ноги. Одна рука сжимала грудь, поглаживая сосок, вторая скользнула вниз, к животу, к лобку. Пальцы нашли клитор — влажный, чувствительный. Рита закусила губу, начала водить по нему круговыми движениями.
В голове не было ни мыслей, ни образов. Только ощущения — горячие, нарастающие. Она вошла в себя двумя пальцами, выгнулась, застонала — тихо, боясь, что кто-то услышит. Но стены были толстыми, дверь — надёжной.
Она кончила быстро — резко, судорожно, сжимая простыни и тихо выкрикивая что-то нечленораздельное. Потом лежала, тяжело дыша, и смотрела в потолок.
— Ты больная, — сказала она себе. — Ты как она. Тоже ублажаешь себя в этой клетке.
Но внутри было пусто. Не стыдно, не противно — пусто. Как будто она сделала что-то обыденное, обязательное, вроде почистить зубы.
Рита встала, накинула ночнушку. Шёлк скользнул по коже, холодный, гладкий. Она подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение — в персиковой ткани, со светлыми волосами и синяками под глазами.
— Красивая кукла, — сказала она. — Самая дорогая в коллекции.
Она легла, свернулась калачиком, прижала колени к груди. Закрыла глаза.
— Чонгук, — прошептала она. — Найди меня.
Ответа не было. Только тишина, шёлк и звон золотой цепи.
Конец сорок восьмой главы.