Проект

Шаги Мики затихли в конце коридора.

Зейн лежала неподвижно ещё минуту, прислушивалась, убеждалась, что звук не вернётся. Потом медленно села.

В голове вертелось сразу всё и разом: где сумка, где телефон, где паспорт, этот привычный набор «я существую», без которого человек в чужой стране превращается в ничто. И поверх всего этого острое, почти физическое желание закурить. Не из привычки. Просто потому что нужно было что-то сделать руками, пока мысли не разнесли голову изнутри, пока этот вакуум, в который её поместили, не начал давить на барабанные перепонки.

Когда дверь открылась и вошла Эмбер с подносом, Зейн почти обрадовалась живому человеку.

— Скажи, чей это дом? Кто хозяйка?

Горничная замерла. Лицо стало напряжённым, не враждебным, а именно напряжённым, как у человека, который хорошо знает, где проходит граница.

— Послушай, — тихо сказала она, скосив взгляд на дверь. — Лучше я промолчу. И тебе советую не зли её. Она не любит лишних вопросов.

Зейн кивнула, не стала настаивать. Поняла: этот путь закрыт.

— Понятно. Тогда другой вопрос. Покурить здесь можно где-нибудь?

Эмбер помедлила. Посмотрела на неё, на измученное лицо, на ногу, на то, как Зейн держит себя за локти, будто пытается удержать что-то внутри, будто боится рассыпаться на куски от любого неловкого движения. И, видимо, что-то решила.

— На территории нельзя вообще-то, — тихо сказала она. — Но… я сейчас.

Сигарета и зажигалка появились быстро. Эмбер вышла, не сказав больше ни слова.

Зейн встала, медленно, опираясь на тумбу — и доковыляла до террасы.

Ночной Бангкок навалился сразу: тёплый влажный воздух, отдалённый городской гул, запах зелени из сада. За высокими стенами особняка огни города казались далёкими и немного нереальными как декорация к чужой жизни как яркие пятна в чужом кино, к которому она больше не имела никакого отношения.

Она закурила.

Первая затяжка — и весь этот день с его больницей, холодными взглядами, чужими руками и металлическими костылями немного отступил. Не исчез. Просто сдвинулся на расстояние вытянутой руки.

Зейн стояла на террасе, смотрела на огни сада и думала, что ещё утром её главной проблемой было выбрать, что заказать в кофейне.

Интересно, — подумала она, — как быстро меняется то, что называешь своей жизнью.

Мика вернулась далеко за полночь.

Весь день был одним непрерывным усилием: переговоры, цифры, люди, которые улыбались и при этом постоянно пытались что-то выторговать. Она умела с этим работать. Но к ночи даже у неё оставалось только одно желание добраться до спальни и выключить всё, выключить саму себя, ставшую на эти часы просто сгустком нервов и контрактов.

В гостевом крыле она остановилась.

Не потому что планировала. Просто остановилась и всё. Постояла у двери несколько секунд, потом тихо толкнула её.

Комната была погружена в полутьму. Горел только ночник, мягкий, рассеянный свет. Зейн спала. Не тревожно, не скрючившись, по-настоящему спала, глубоко, как спят люди, у которых кончились силы сопротивляться, в этом спокойствии было что-то обезоруживающее, не вписывающееся в её привычный мир, где сон был лишь кратковременной перезагрузкой системы.

Мика вошла.

Она сразу заметила приоткрытое окно на террасу, ночной воздух тянул внутрь влажное тепло. Подошла, закрыла створку. Привычный жест, никаких мыслей, лишь легкая досада на то, что беспечность девушки могла стоить ей простуды.

Уже поворачиваясь к выходу, она увидела, что одеяло сбилось, Зейн во сне откинула его, обнажив плечо.

Мика остановилась.

Смотрела на неё несколько секунд, на это лицо, спокойное сейчас, без того напряжения, которое не покидало его весь день. Без страха. Без слёз. Просто человек, который наконец перестал держаться.

Она подошла к кровати и поправила одеяло.

Движение было коротким, почти механическим: накрыть плечо, убрать руку. Всё. Две секунды.

Но когда она отдёрнула руку, внутри что-то качнулось. Непривычное. Тихое. Похожее на то, что бывает, когда случайно касаешься чего-то тёплого и понимаешь, что не ожидал этого тепла, будто коснулась оголенного провода, по которому пробежал едва уловимый, но ощутимый ток.

Мика выпрямилась. Постояла ещё секунду в темноте, глядя на спящую девушку.

Потом вышла, быстро, не оглядываясь и плотно закрыла за собой дверь.

В коридоре она остановилась на мгновение. Прислонилась спиной к стене. Закрыла глаза.

Это была усталость, — сказала она себе. — Просто усталость, самообман, в который она впервые за долгие годы отказалась верить до конца.

Потом оттолкнулась от стены и пошла к себе.

И почти убедила себя в этом.