17
А утром я проснулась, не иначе как по ошибке судьбы, спокойно. Меня никто не толкал, над ухом не орал, мир не грозил рухнуть, и никто не умирал...
Хотя с последним стоило все же уточнить. Так что первым делом я заглянула к Чонгуку. Лорд спал крепко, так что будить даже не хотелось. Потому решила: перевязка может пару ударов колокола и подождать. Тем более ни жара, ни озноба у паладина не было, цвет лица же, напротив, оказался вполне здоровым. Значит, регенерация шла как надо.
А вот едва спустилась на первый этаж, как выяснилось: таки все же кое-кто умереть надумал!
Матильда, вчера еще шедшая на поправку, но пришедшая домой, сегодня вернулась и, не проработав и нескольких лучин, зашлась кашлем. Да так, что едва сознание не потеряла.
Ее вновь определили в подсобку рядом с кухней. Когда я зашла туда, поломойка была покрыта испариной, дышала прерывисто и хрипло. Лоб — точно раскаленная жаровня.
А у меня магия так и не вернулась. Вот только хуже этого оказалось то, что готовый противовоспалительный эликсир закончился. Нужно было варить новый.
Для него даже почти все было, кроме меда и брусничного листа молодого, еще не успевшего ни разу зацвести за свою жизнь, растения. И если первый — не проблема раздобыть на кухне, то второй...
Оказалось, что в выселке его не запасали. Зачем? Моченая же ягода есть! Она и вкус в чае крепче даст, и вкуснее.
Хорошо, что брусника — не подснежники. За ней можно и сейчас отправиться. Этот неприхотливый кустарничек с жесткими кожистыми листьями отлично сидел себе под пуховой периной, зимовал, зеленея.
Понимая, что нужного возраста кустарнички мне никто другой не соберет, оделась потеплее, перекинула лопату через плечо, да и послала сама себя в лес.
Благо, тот был не так уж и далеко... На вид.
А вот идти по пышным сугробам, пусть и на охотничьих лыжах, оказалось непросто. Так что едва я добралась до опушки, как свистнула свою метелку.
Прилетела та быстро. Куда дольше пришлось уговаривать эту ревнивицу, убеждая, что с лопатой я ей изменять не думала и лучше помела транспорта у меня нету. Лыжи при этом летунья подчеркнуто игнорировала. Видимо, за конкурентов не считала.
Но все же мне удалось договориться с помелом, и я оседлала его.
Верхом дело пошло быстрее. Увы, брусника была строптива и низин не любила. А опушка как раз была рядом с замершей поймой реки.
Так что пришлось лететь выше.
Снег подо мной был точно перина: взбитая до пухлости, белая и коварная. Упади в такую — и выбираться будешь долго, и в сон при этом тоже может начать клонить... Только вечный.
И все-таки, несмотря на кусачий мороз, была в зимнем лесу особая красота. Строгая, не прощавшая беспечности, но красота. Она сверкала, манила, разливала вокруг полными пригоршнями тишину, в которой даже самый малый звук слышен отчетливо.
Вот где-то далеко-далеко скрипнула старая сосна, сбросив с ветки снежную шапку. Вот шевельнулась шишка, на которую нацелился клест. А вот совсем рядом, из-под корня поваленного буреломом дуба, высунула острый нос любопытная полевка.
И везде подо мной следы. Письмо, начертанное отпечатками лап. Вот два коротких прыжка — белка скакала. Вот сдвоенные вмятинки от беляка: два побольше и два поменьше. А вот широкий, глубокий след — лось прошел, тяжелый, неторопливый.
Я летела совсем низко, под кронами высоких сосен, так что до рыхлых сугробов было рукой подать. Но смотрела не только под собой, но и вперед: нет ли где пригорка.
Вдыхала полной грудью морозный воздух, который был таким чистым, что, кажется, даже от темных мыслей в голове не оставлял и следа. Мне даже показалось, что у меня... у нас с Чонгуком что-то может получиться. Только вот разберусь с моим неизвестным врагом, сниму с себя обвинения и вновь стану для инквизиции честной ведьмой! Да. Именно так. Уйду, чтобы вернуться. Только сначала дождусь, пока мой паладин точно поправится, и...
Я успела даже помечтать, как оно могло бы быть, пока искала брусничник. А, когда его-таки обнаружила, стало не до того.
Потому что, когда машешь лопатой, точно заправский некромант, все мысли сводятся к одному: поскорее бы конец. И желательно не твой, а работы!
Но, наконец, я докопалась до земли, как любопытный ребенок с кучей вопросов до няньки. Смахнула со лба налипшую прядь и достала из кармана платья мешочек. В него-то и начала складывать свою добычу, придирчиво выбирая только молодые побеги.
А после заровняла снег, закидав вырытую яму. Ну все, пора назад! И только хотела было свистнуть метлу, как услышала над собой звук хлопающих крыльев.
Вскинула голову, не веря собственным ушам. Но нет. Не ошиблась. Он! Точно он. На гаде крылатом гад паладинистый. И это при том, что я вчера весь день (мой сон-обморок не в счет!) его лечила.
А Чонгук...
А он меж тем повелел своему ящерюге пойти на снижение. Дракон пощекотал своим брюхом верхушки сосен, взметая снег, и плавно опустился на поляну, что была недалеко, отставил крыло, и паладин съехал по тому, точно по горке.
Я, глядя на это, начала медленно звереть. А уж когда инквизитор не просто пошел. Побежал ко мне по рыхлому снегу — и вовсе одемонела.
— Стоять! Куда⁈ — рявкнула я и сама припустила навстречу одному не только раненому, но и отбитому паладину. На всю голову отбитому. Ну кто в таком состоянии с постели встает?
Упрямый инквизитор и слушать не желал. Пока не добрался до меня, не сгреб в объятья — не остановился.
— Наконец-то я тебя догнал, — выдохнул он, зарываясь в мои растрепанные от бега рыжие волосы.
И так Чонгук это произнес, что даже ругаться на него расхотелось: столько облегчения было в мужском голосе, столько затаенной надежды и тревоги.
— Да я вроде никуда не убегала... — выдохнула в черный, с изображением золотого дракона доспех (кстати, новенький, без раскуроченного нагрудника) паладина.
— Угу. Только почему-то, когда я спросил у слуги, принесшего мне завтрак, где ты, он сказал, что ушла в лес. А зачем — никто не знал... И когда вернешься — тоже.
Тут-то я вспомнила, что в запале злости на Матильду просто пошла к сараю, взяла там лыжи, лопату и отправилась на брусничный промысел, и вправду никому ничего не сказав.
— А все потому, что вы, больные, саботажники! — памятуя, что самая лучшая защита — нападение (а в моем случае — обвинение), отозвалась я.
— Кто это — мы? — нахмурился Чонгук.
— Ты и твои слуги! И вообще, нечего ведьме зубы заговаривать! — выпалила я и набрала воздуха в грудь для продолжения обвинительной речи, но один ушлый паладин успел меня опередить:
— Лалиса, по заговорам лучшие специалисты — ведьмы.
— А еще революционеры-рецидивисты, — не осталась я в долгу. — А я вижу налицо рецидив постельного режима.
— Если бы я не полетел за тобой в погоню, я бы не смог жить.
— Угу, а сейчас у тебя есть шикарные шансы, чтобы умереть, если рана откроется... Ты мою работу совсем не ценишь.
— Моя ведьма, я ценю тебя всю, целиком. И найду, где бы ты от меня ни скрылась...
— Во-о-от! — хмыкнула я, отрываясь от мужской груди, чтобы заглянуть в лицо Чонгука. — Это уже слова настоящего инквизитора!
— Если только в этом дело, я обещаю, что уйду из братства. Сегодня же...
— Ну уж нет! Каждой ведьме, особенно попавшей в беду, нужен свой человек в инквизиции! — фыркнула я.
— А я твой человек? — вроде бы в шутку спросил Чонгук, только взгляд у него был при этом такой... словно от ответа зависела его судьба.
В первый миг захотелось отшутиться, что, дескать, не знаю насчет человека, а пациент точно мой, и... Не смогла! Потому что в груди что-то ёкнуло, и мои губы ответили совершенно иное.
Без слов. Лишь касанием. Легким, нежным, со вкусом лесного ореха и жгучего перца.
Мы целовались. Целовались, целовались...
Касались друг друга губами, дыханием, ладонями. Отчаянно-нежно. До обнаженных душ откровенно.
Мои пальцы зарылись в темную шевелюру Чонгука. И от ощущения жестких волос, касавшихся моих ладоней, я млела. А еще от того, что просто позволила себе быть в этом моменте... Быть счастливой... Быть с тем, кого люблю... И от этого тело наполнялось невероятной легкостью, а сознание — уверенностью: все, что происходит сейчас — единственно правильно.
А муки выбора: бежать или остаться — сменил чистый, неразбавленный ни единым сомнением восторг.
Я глотала его вместе с поцелуями Чонгука, которые из невинно-нежных становились все более глубокими, откровенными, крышесносными...
— Лалиса...
Всего лишь одно слово, которое паладин выдохнул рвано. Но от этих звуков в глубине тела, в самой женской моей сути родилась дрожь предвкушения. Она разлилась по животу, ударила в позвоночник и прошила тот от поясницы до затылка.
Руки сами собой еще сильнее обхватили мужскую шею, словно это не я «сбегала» из замка, а наоборот. А теперь поймала. И все! Ведьма никуда своего инквизитора не отпустит.
— Это значит «да»? — меж тем уточнил паладин.
Я, хитро глянув на Чонгука, который, похоже, забыл вообще, зачем ему нужен воздух, лукаво улыбнулась. Ну вот, вроде умный мужик же! И с логикой проблем нет. А об очевидном спрашивает.
— Ведьмы не признаются в любви. Даже в ответ! — фыркнула я и добавила: — Особенно когда и вправду любят! Но, если произнесешь мое имя еще раз так же, я могу и передумать...
И посмотрела в черноту глаз паладина, которая сейчас почти закрыла собой зелень. И на себя в этой обволакивающей горячей тьме.
Чонгук намек понял и... принялся убеждать. Чувственно так. До дрожи в коленях. До состояния, когда даже имени своего не вспомнишь. До тягучей неги, сводившей нас обоих с ума. Когда тело вжимается в тело, когда мужские горячие губы скользят по шее, прикусывая горячую кожу, проводят языком снизу вверх и снова терзают губы.
А руки Чонгука меж тем жили своей жизнью, обнимая, стискивая, лаская... Так, что захотелось всего прямо здесь. Прямо сейчас. И плевать на все!
Словно прочитав мои мысли, паладин на миг отстранился и, глядя на меня совершенно невозможным, сводящим с ума взглядом, выдохнул:
— Если мы сейчас не остановимся, Лалиса Манобан, то потом меня даже смерть не остановит...
«И завтра я перестану быть Манобан, даже если буду орать во все горло „нет" у алтаря», — поняла я по тону паладина.
— Ты ранен, — попыталась я переложить всю ответственность на мужские плечи. А что? Вон они какие широкие! На них она будет очень удобно лежать.
Вот!
Так что пусть Чонгук сам и находит силы, чтобы остановиться. А я девушка слабая...
— Знаешь, кажется, теперь я абсолютно, совершенно и окончательно здоров, — меж тем нагло заявил паладин, не желая страдать в одиночку.
Нет, этот паладин невозможен! Совершенно! И как нам с ним остановиться? Может, для начала стоило хотя бы отстраниться... На шаг. Два. Три...
Только едва я сделала их, как Чонгук тут же сократил расстояние, сделав три таких же навстречу.
Не-е-ет. Так не пойдет. Одним отступлением, похоже, не ограничиться. Нужна полноценная атака. И раз уж один паладин заявил, что он почти здоров...
Рука сама собой зачерпнула пригоршню белого холодного пуха, сжала его в ладони и... Как же я давно не играла в снежки! Особенно когда ты сама бросаешь, а тебе в ответ — нет.
Правда, ровно до того момента, как Чонгук, уходя от атаки, не развернулся, и мой снаряд не чиркнул его по уху.
— Ну все. Ты попала, ведьма! — коварно выдохнул инквизитор и попытался меня подстрелить в ответ.
«Не просто попала, паладин. Я в тебя вляпалась по полной! Это же надо было влюбиться в инквизитора!» — про себя подумала я. Но признаться вслух! Ну уж нет! Ведьма во мне считала, что инквизитор должен страдать, даже если он любимый. Ибо это настолько канон, что уже почти закон.
Так что пусть немного помучается, дожидаясь от меня ответного признания. А пока я решила, что стоит уйти и от ответа, и от обстрела. И рванула прочь.
По высокому снегу правда вышло не очень, но почему бы не сжульничать?
И я свистнула метелку.
Но та, поганка, не торопилась. А вот один инквизитор был куда проворнее и... Я оказалась сначала вся в снегу. А потом — в поцелуях. Но на этот раз за нравственность и профилактику обморожений ратовал Льдистокрыл, до которого мы, играя в снежки, добежали.
Ящер при виде и меня, и хозяина без плащей — те как-то незаметно соскользнули с наших плеч в сугроб — фыркнул и даже дыхнул не огнем, но жаром, мол, согрейтесь, неразумные, раз разделись до легкого платья и доспеха. Зима же на дворе!
Чонгук мрачно глянул на дракона, но более ничем своего недовольства не выказал.
А вот крылатый Чону и высказал все рыком, и характер показал. Но до дома нас домчал мигом и даже лыжи с опушки прихватить согласился.
Когда мы приземлились во дворе замка, оказалось, что нас там уже заждались и к встрече даже подготовились: и бинты были, и кипяток, и легкая паника — все на месте, все под рукой.
Но ничего из этого не потребовалось. Так что я отправилась на кухню и, приготовив там Матильде отвар, напоила эту своенравницу, строго-настрого наказав той и думать не сметь уходить сегодня домой под угрозой увольнения.
Та, кажется, меня услышала.
А после я, собравшись с духом, направилась в спальню Чонгука. Надо же его было перевязать и проверить раны. А то один паладин на чистом глазу заявил сегодня, что абсолютно здоров. И так искренне.
Надо было запомнить выражение его лица. Ибо именно с таким он наверняка будет мне пытаться соврать и в следующий раз.