«Видель»
— Зачем ты это делаешь?
Вика не ответила. Она медленно, почти боясь спугнуть этот момент, опустила руки на дрожащие плечи Адель. Всё напускное безразличие Адель, вся эта ледяная броня, которой она отгораживалась в классе, треснула здесь, в сыром школьном туалете, под монотонный гул ламп дневного света.
— Потому что не могу по-другому, Шайбакова, — сказала Вика, утыкаясь носом в её растрёпанные кудри. — Ты мне не чужая.
Адель дернулась, но рук не разжала. Напротив — вцепилась в ветровку еще отчаяннее, до хруста в пальцах, пряча лицо где-то в изгибе Викиной шеи. Ее дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу.
Наступила та самая тишина. Адель продолжала мёртвой хваткой держаться за её ветровку — будто если отпустит, то всё опять развалится, и она упадёт. Вика чувствовала, как её буквально колотит, и впервые за долгое время просто не знала, что сказать. Не было нужных слов. Был только этот судорожный, ломающий рёбра прижим посреди школьной уборной.
— Теперь в классе всё знают. — хрипло, едва разжимая зубы, выдохнула Адель в куртку Вики.
В её голосе не было злости — только отчаяние.
— Теперь они будут смотреть, — повторила Адель, и Вика почувствовала, как ткань на её плече намокает.
Её накрыло раздражением — не к Адель, а к самому факту, что она стоит так близко, дышит ей в шею, цепляется.
— Отлипни, — прошептала Вика слишком резко, как будто защищалась от чего-то, чего сама не понимала.
Адель медленно отстранилась, заставляя себя поднять голову.
— Пускай смотрят, — грубо проговорила Вика, сильнее сжимая пальцы на её плечах. — Мне похуй на директора, похуй на класс. И на домашних тоже похуй. Ты думаешь, я ради них здесь стою?
— Пускай? — повторила она. — Я не просила тебя махать кулаками. Ты вывернула меня наизнанку перед всеми, они теперь пальцами тыкать будут!
— Да пусть тычут! — Вика подняла голос, подаваясь вперёд, так что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Разбитые костяшки на её кулаке противно ныли, напоминая о челюсти Алины. — Давай, скажи, что я должна была стоять и слушать, как эта сука полощет твое имя? Слушать, как они смеются? Я не умею стоять в стороне, Адель. Не умею, блять.
— Ты защищала свою гордость. А мне теперь возвращаться домой. Ты не знаешь, каково это — ждать, пока откроется входная дверь, и считать секунды по шагам в коридоре, гадая, в каком он сегодня состоянии. Если до него дойдут эти слухи... Если директор позвонит матери...
— Не знаю? Ты думаешь, я не понимаю? — Вика дёрнула молнию своей серой ветровки вниз, с треском расстёгивая её до середины груди, и с силой оттянула в сторону ворот выцветшей чёрной кофты. — На, смотри! Смотри, блять!
На бледной коже Вики, чуть выше ключицы и уходя глубоко за плечо, темнел старый, уже желтеющий по краям, но всё ещё отчётливый след от пальцев. Грубый синяк, который невозможно было перепутать ни с чем другим.
— Ты думаешь, я не знаю, как звучат шаги в коридоре? — Вика дышала тяжело, со свистом, её всю трясло от этой внезапной, вырванной с корнем правды. — Не знаю, каково это — по звуку ключа в замке угадывать, каким он сегодня вернётся? Успеешь ты добежать до ванной и запереться или тебя прямо в прихожей размажут? Мой отчим тоже... — Николаева запнулась, сжимая губы. — Когда его перекрывает, он не разговаривает, Адель. Он берёт первое, что под руку попадётся. Маме и брату тоже достаётся, но они закрывают на это глаза.
Вика резко отпустила ткань кофты, и та вернулась на место, снова пряча отметину.
— Я не твою и не свою гордость там защищала, — процедила Вика, сглатывая горький ком в горле.
В глазах Шайбаковы не виднелось жалости. Жалости в их мире вообще не водилось — это была слишком дорогая, бесполезная роскошь. Адель ещё со второго дня знакомства заметила эти раны у Вики: и то, как та бережёт левое плечо, и эти слишком явные, ровные потемнения под воротником, которые не спишешь на неудачное падение.
Но увидеть сейчас, как Николаева сама, с мясом вырывая из себя эту тайну, показывает своё уродство — это было другое. Это было сродни тому, как если бы Вика добровольно вложила ей в руку нож, развернув лезвие к себе.
Адель медленно перевела взгляд с закрывшегося ворота кофты обратно на лицо Вики. На секунду её ярко-голубая линза сузилась, отражая тусклый свет потолочной лампы. Весь её эгоизм, вся ярость от того, что её выставили на посмешище перед классом, наткнулись на точно такой же, до боли знакомый, въевшийся под кожу страх. У них был один и тот же враг, просто у каждой — под своей крышей.
— Значит, знаешь. — очень тихо проговорила Адель.
Тишину безжалостно разорвал резкий стук в дверь.
— Я знаю, что вы обе там! — голос Елены Петровны за дверью вибрировал от гнева. — Немедленно откройте, иначе я вызываю охрану с ключами. Живо!
Вика сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Она сделала шаг назад, давая ей пространство.
Адель повернула защёлку замка.
Дверь распахнулась. Учительница, раскрасневшаяся, тяжело дышащая, смерила их двоих уничтожающим взглядом.
— Марш в кабинет к директору! — приказала она, указывая рукой на коридор. — И только попробуйте мне сбежать. Директор уже вызвал ваших родителей.
При слове «родителей» Адель едва заметно повела плечом, но ничего не сказала. Шайбакова первой вышла в коридор. Вика пошла следом, намеренно держась чуть позади, чтобы прикрывать её со спины от редких взглядов учеников, которые ещё не успели разойтись по классам.
Елена Петровна практически затолкнула их в приёмную. В кабинете директора пахло деревом, кофе и чем-то тошнотворно-официальным.
— Сидеть здесь и не рыпаться. Игорь Владимирович сейчас подойдёт, — отчеканила она и вылетела в коридор, громко захлопнув за собой дверь.
В кабинете повисла тишина.
Адель сразу отошла к самому краю длинного стола для совещаний. Она села на стул боком, сжавшись, и уставилась в одну точку. Капюшон её серого худи снова был натянут по самые брови, скрывая и растрёпанные кудри, и ярко-голубую линзу.
Вика не села. Она осталась стоять у дверей, привалившись спиной к косяку и скрестив руки на груди. Она покосилась на Адель. Из-под низко опущенного капюшона был виден только её бледный, намертво сжатый подбородок. Шайбакова не просто боялась — её мелко трясло. И Вика слишком хорошо понимала, почему. В её собственной голове уже прокручивался точно такой же сценарий: отчим получит звонок от матери, дома будет пьяный разбор, крики, и кофта снова перестанет скрывать новые шрамы.
Николаева перевела взгляд на свои пальцы. В груди всё ещё горело и пекло после того, как она силой выставила напоказ свой синяк в туалете. Ей самой было хреново. Тошнило от запаха кабинета, от собственной минутной слабости и от того, что она вообще позволила себе раскрыть рот. Ей хотелось курить так сильно, что сводило челюсти, а разбитые костяшки ныли всё сильнее, остывая после драки.
— Слушай меня сюда, — Вика сказала. — Всё, что скажут — моя вина. Я первая полезла, я Алину ударила. Ты вообще ни при чём, просто под горячую руку попалась, когда пыталась нас разнять. Твоему... дома ничего не предъявят. Если директор начнёт наезжать, я всё переведу на себя.
Адель медленно повернула голову. Из-под капюшона на Вику скользнул пустой, выгоревший взгляд. В нём не было благодарности.
— Ты думаешь, Игорь Владимирович идиот? Весь класс видел, как ты её ударила... и из-за кого. Алину уже в медпункте её мамочка наверное окучивает. Виноватыми сделают нас обеих.
— Я не дам ему набрать номер, Адель. Из рук трубку вырву, если надо будет. Ты просто сиди с закрытым ротом и ни во что не вмешивайся. Всё остальное — моя проблема.
— Ты не обязана меня спасать.
— Поздно. — слово вылетело само. Вика даже не поняла, откуда оно взялось, но назад его было уже не запихнуть.
— Ты себя слышишь? Ты мне кто? Мать или Бог? Мне тошно от того, что ты решила, будто имеешь право решать за меня.
— Да не решаю я за тебя.
— Тогда что ты делаешь?
Вика не ответила сразу. Этот вопрос будто выбил из-под неё последнюю опору. Напряжение, которое она раздувала внутри себя, чтобы держаться прямо, вдруг лопнуло, оставив только усталость.
Она медленно опустила плечи. Шагнула вплотную к столу. Вика просто на подкосившихся ногах опустилась на соседний стул — слишком близко к Адель, нарушая все негласные правила их школьного отчуждения.
— Не знаю, — очень тихо, почти беззвучно сказала Вика. Голос у неё сел окончательно. — Блять, Адель, я не знаю.
Вика ради девчонок не подставлялась под удар, не ломала чужие челюсти и уж точно не сидела потом, размазывая сопли в директорском кабинете. Это было «неправильно». Это было опасно, позорно, клеймом на всю жизнь.
— Меня саму от себя тошнит, — Николаева уставилась на свои пальцы, и её челюсть судорожно дернулась.
Адель посмотрела на разбитые руки Вики, после на её намертво сжатые губы. Между ними на лакированном дереве стола сейчас лежало что-то, чему ни одна из них не могла дать названия, — что-то ломающее их привычный, пускай и уродливый, порядок вещей.
Адель медленно, едва заметно пошевелила рукой. Её пальцы замерли в нескольких сантиметрах от испачканных в крови кулаках. Она не коснулась — не посмела.
— Не пожалей потом.
— Было бы о чём. — глухо отозвалась Вика, даже не повернув головы.
Внутренности крутило от мерзкого чувства. Словно Вика сделала что-то постыдное, непоправимое. Ей до судорог в пальцах хотелось вернуть ту привычную, понятную злость, которой она отгородилась в туалете, швырнув Адель своё «отлипни». Злость была надёжной. А эта тишина, эта дурацкая близость, из-за которой её сейчас мутило, — она была не про Вику. Это было из тех вещей, про которые в её дворе говорили матом и с плевком под ноги.
Но Шайбакова сидела так близко, что Вика кожей чувствовала исходящее от неё тепло, и это мешало дышать.
Взгляд Адель остался на её искусанных губах. Вика невольно их снова закусила. Николаева поймала себя на мысли, которую тут же захотелось стереть. Это ненормально.
— Отодвинься, — сказала Вика, почти с отвращением к собственной интонации.
Адель не шелохнулась. Только пальцы её едва заметно дрогнули, отползая обратно к краю стола.
— Сама же села, — хрипло, почти мёртвым голосом бросила Адель. Она снова натянула капюшон глубже, пряча и губы, и сузившуюся ярко-голубую линзу.
В приёмной послышался хлопок двери.
Дверь резко распахнулась, и в кабинет вошёл Игорь Владимирович. Он не остановился у порога — сразу пошёл к столу, и каждый его шаг по паркету гулко отсекал тишину.
— Николаева, у тебя на лице хоть грамм раскаяния появится или мне сразу наряд вызывать? — директор в упор посмотрел на Вику. — Её мать сейчас в медкабинете пишет такое заявление, с которым тебя не просто со школы попрут — тебя на учёт в детскую комнату полиции поставят. Ты понимаешь, что ты натворила, уличная ты героиня?
Вика даже не моргнула. Она упрямо продолжила смотреть на него.
— Понимаю, — глухо бросила Николаева, не меняя позы. — Я виновата. Алину ударила я. Шайбакова здесь ни при чём, она вообще под руку попалась, когда растащить пыталась. Набирайте моих.
— Ты мне тут условия не ставь, Николаева! — Игорь Владимирович резко повысил голос, — Кто при чём и кто ни при чём, я без тебя разберусь. Весь класс в один голос говорит, что вы с утра друг на друга кидаетесь. Вы устроили цирк в кабинете биологии, сорвали урок, разнесли чужую парту! Елена Петровна полчаса в себя прийти не могла.
Директор тяжело выдохнул, переводя взгляд на Адель.
— Шайбакова, сними капюшон, когда с тобой разговаривают.
Вика дернулась было, собираясь снова влезть и перетянуть одеяло на себя, но Адель опередила её.
Резким, почти вызвавшим движение руки наотмашь, Шайбакова сорвала капюшон назад. Растрепанные кудри упали на плечи. Она вскинула голову, в упор уставившись на директора. Ее лицо было сухим, а ярко-голубая линза смотрела на Игоря Владимировича с пустотой. Никаких слез. Только намертво сжатые челюсти и глухая гордость.
— Сняла. — хрипло сказала Адель, даже не моргая.
— Ждем ответ родителей. И пока до них доходит звонок, вы обе продолжите сидеть здесь и думать над своим поведением.
Вика медленно вытащила правую руку из кармана, стараясь не привлекать внимания пишущего что-то директора.
Вика не стала сомневаться — просто накрыла пальцы Адель своими. Адель не отдёрнулась. На долю секунды она застыла, словно проверяя, не показалось ли ей, а затем ее пальцы судорожно переплелись с Викиными под столом, пряча это от чужих глаз.
Вика сглотнула. Внутри неё, поверх застарелого страха перед собственным отчимом, поднялась злость. Если она сейчас промолчит, пострадают обе.
Вика резко, скрежетнув ножками стула по паркету, подалась вперёд.
— Игорь Владимирович, — её голос прозвучал твёрдо. Она намеренно убрала руку от Адель и положила обе ладони на стол, выставляя напоказ сбитые костяшки. — Посмотрите на меня.
Директор медленно поднял голову, сводя брови.
— Николаева, я, кажется, ясно сказал...
— Пожалуйста, послушайте, — перебила Вика, и в её интонации впервые за весь день пробилось что-то, похожее на отчаянную мольбу, смешанную с её привычной жёсткостью. — Вы же меня знаете. Я с седьмого класса тут дерусь. Если мне кто-то не нравится — я бью в лоб. Мне плевать на последствия, вы сами мне это сто раз говорили.
— И к чему ты это ведёшь? Думаешь, если сознаешься, я тебе грамоту выпишу?
— Нет, — Вика качнула головой, в упор глядя на него. — Я к тому, что Шайбакова тут вообще боком. Алина полоскала мою семью. Она лезла ко мне, выросла на моём районе и знала, куда бить. Адель просто сидела рядом на биологии. Она испугалась, попыталась меня оттащить, когда я на неё рванула. Из-за этого воротник у неё и порвался, из-за этого её Елена Петровна под горячую руку вместе со мной сюда притащила.
Адель рядом даже не повернула головы, но Вика заметила, как у неё перехватило дыхание. Она её выгораживала. Нагло, прямо в глаза директору, сочиняя историю на ходу.
— Игорь Владимирович, у Шайбаковой мать... она на трёх работах пашет, — соврала Вика, не моргая. — Ей за эту неделю три раза выговоры делали. Если её сейчас из-за меня, из-за моей этой драки с работы попрут, Адель из дома уйдёт. Вы же знаете, она тихая, тише воды ниже травы. Она в жизни никого пальцем не тронет. Посмотрите на неё! Какая из неё участница драки?
Директор перевёл тяжёлый взгляд на Адель. Та сидела бледная, уставившись в столешницу. Её растрёпанные кудри и эта пустая, застывшая голубая линза действительно делали её похожей на жертву. На фоне агрессивной, застёгнутой до подбородка Вики в серой ветровке, Шайбакова выглядела абсолютно чужой в этом конфликте.
— Николаева, Алина утверждает другое, — медленно произнёс Игорь Владимирович, но ручку крутить перестал.
— Да она что угодно скажет, лишь бы меня посильнее прижать! — Вика подалась ещё ближе к столу. — Напишите мне выговор. Поставьте на этот грёбаный учёт, мне плевать, я подпишу любую бумагу. Отработаю на школьном участке, парты буду мыть, окна. Только не ломайте ей жизнь из-за меня. Позвоните её матери ещё раз, скажите, что ошиблись, что Шайбакова просто свидетель. Пожалуйста.
Директор перевёл взгляд на телефон, потом на личное дело Адель.
— Шайбакова, — негромко позвал он. — Твоя версия совпадает с тем, что тут Николаева поёт?
— Да, — тихо, но отчётливо сказала она.
Игорь Владимирович тяжело вздохнул, потёр переносицу и потянулся к трубке телефона. Вика замерла, почти переставая дышать, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле.
— Заступница выискалась, — негромко, с усталостью в голосе произнёс он, глядя на Вику. — Парты она мыть будет. Окна тереть. Николаева, ты мне эти сказки про благородных разбойников брось.
Вика не шевельнулась.
— Ладно, — наконец продолжил директор. — Секретарю я скажу, чтобы матери Шайбаковой не отменяли звонок, он лишь откладывается. Ограничимся объяснительной от классного руководителя. А у тебя Николаева, учитывая, что Мальцевы из медкабинета без заявления уходить не собираются, разговор дома будет очень долгий. А завтра утром жду тебя здесь вместе с родителями. Поняла меня?
— Поняла, — глухо отозвалась Вика.
Это значило, что весь оставшийся день ей придётся прожить с мыслью о том, как именно откроется входная дверь, когда отчим узнает о звонке директора.
— Шайбакова, — директор кивнул в сторону двери, переводя взгляд на Адель. — Свободна. Забирай свой рюкзак, выходи через чёрный ход, и чтобы до завтрашнего утра я тебя на территории школы не видел.
Адель поднялась со стула. Она поправила лямку рюкзака, быстрым движением натянула капюшон обратно на лоб. На Вику она больше не посмотрела — бетонная стена отчуждения вернулась на своё место за долю секунды, будто и не было того судорожного переплетения пальцев под столом.
Только у самой двери Адель на мгновение остановилась. Не поворачивая головы, она тихо, выдохнула в пустоту приёмной:
— Спасибо, Игорь Владимирович.
Дверь тихо кликнула замком и закрылась.
— Николаева, а ты сиди и пиши объяснительную, — директор пододвинул к ней чистый лист бумаги и ручку. — В деталях. Чтобы к приходу классного руководителя всё было готово.
Вика осталась сидеть на стуле один на один со своим остывающим гневом, ноющими костяшками и монотонным тиканьем настенных часов. Вика взяла ручку, едва не разломив её пальцами, и уставилась в пустой белый лист.
На Адель домашний удар сегодня не прилетит. Для Шайбаковой этот день закончился. А для Вики всё самое страшное начнётся только вечером.
***
Напоследок выслушав от Игоря Владимировича ещё порцию брезгливых нотаций, Вика забрала рюкзак и вышла из школы. На улице пахло сыростью и близким дождём.
Николаева спустилась по бетонным ступеням крыльца, свернула за угол, направляясь к старым гаражам, чтобы срезать дорогу к своему району, и вдруг замерла.
У железного забора, привалившись спиной к ржавой сетке, стояла Адель.
Она не ушла через чёрный ход, как велел директор. Она ждала. Стояла на сквозняке, вжав голову в плечи, и носком кроссовка расковыривала влажную землю.
Вика остановилась в нескольких шагах от неё. Сигарет у неё не было, карманы были пусты, а внутри после директорского кабинета осталась только выжженная пустыня.
— Сказали же валить домой.
Адель медленно подняла голову. Из-под края серой ткани на Вику снова уставилась пустая голубая линза. Но теперь в этой пустоте не было ледяной брони — Адель просто смотрела на неё, и её губы едва заметно подрагивали от холода.
Адель промолчала. Она перевела взгляд на карманы Викиной ветровки, где та прятала свои покалеченные пальцы. Медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, Адель протянула руку и ухватилась за край Викиного рукава — слабо, одними кончиками пальцев, просто чтобы зафиксировать, что Николаева здесь, рядом. Что этот якорь ещё не ушёл на дно.
— Завтра твой отчим придёт в школу, — пробормотала Адель в пространство между ними.
Вика коротко усмехнулась, чувствуя, как внутри ворочается ком.
— Придёт, — согласилась она, глядя куда-то поверх растрёпанных кудрей Шайбаковой. — Ладно. Пошли отсюда. Пока нас опять кто-нибудь не сдал.
Они пошли дворами, мимо серых глухих заборов и просевших гаражей. На автобус не сели — ни у той, ни у другой не было желания лезть в душный, набитый людьми салон, где пришлось бы ловить чужие взгляды и прятать руки.
Дорога тянулась долго. Ветер летел навстречу, выдувая из ушей гул школьного звонка и директорский голос, но легче не становилось.
Перед выходом к жилым многоэтажкам, стояла старая бетонная остановка. Автобусы сюда заходили редко, стёкла давно выбили, а внутри всё было расписано маркерами и завалено шелухой от семечек.
Вика зашла под дырявый козырёк, чтобы укрыться от начавшегося припускать мелкого дождя. Она привалилась плечом к холодной стене, вытащила разбитые руки из карманов и устало прикрыла глаза.
Адель остановилась у входа. Она постояла, слушая, как капли стучат по бетонной крыше, а потом медленно подошла к дальней стене, где краска облупилась сильнее всего. Из кармана худи она достала обломок обычного школьного мела — сероватый, с острым крошащимся краем, который, видимо, на автомате сгребла с подставки у доски в биологии.
Раздался сухой звук.
Вика открыла глаза и повернула голову. Адель, повернувшись к ней боком, с силой давила мелом на бетон, выводя рваные линии. Из-под куска летела мелкая белая пыль, оседая на рукавах её серого худи. Она двигала рукой рвано, пока на стене не проступили косые буквы.
— Ты что делаешь? — спросила Вика.
Адель отняла руку, отряхнула пальцы от белой известковой пыли и сделала шаг в сторону, давая рассмотреть.
На зелёном облупившемся бетоне мелом было выведено одно слово: ВИДЕЛЬ.
Вика нахмурилась, вглядываясь в надпись. Не имя, не слово, не название группы.
— Что за «видель»? Что это значит?
Адель не подняла глаз. Она крутила в испачканных пальцах обломок мела.
— Это из двух имён, — сказала она, и её голос утонул в шуме дождя. — Вика и Адель. Получается «Видель».
Вика замерла. Внутри у неё что-то оборвалось и с треском покатилось вниз. Весь её дворовый цинизм, все заготовленные маты и резкие отговорки разом застряли в горле. Это было настолько глупо, по-детски и одновременно так отчаянно, что Николаеву будто током ударило.
— Никто всё равно не поймёт, что это значит. Кроме нас. — продолжила Адель.
Здесь, под протекающим бетонным козырьком, среди запаха сырости, это дурацкое скрещение имён выглядело как единственный уцелевший знак препинания в их переломанной жизни.
— Видель... — негромко повторила Вика, пробуя слово на вкус. Оно звучало странно, как осколок стекла. — Звучит, как какое-то импортное лекарство.
Вика протянула свою разбитую правую руку. Костяшки, покрытые подсохшей багровой коркой, неприятно стянуло, когда она аккуратно, одними подушечками пальцев, забрала у Адель этот несчастный обломок. Их ладони на секунду соприкоснулись — у Адель кожа была ледяной.
Повернувшись к стене, Вика с силой прижала мел чуть ниже выведенного слова. С непривычки рука дрогнула, костяшки отозвались тупой ноющей болью, но она заставила себя провести жирную, неровную черту под надписью. Подчеркнула. Намертво. Как будто ставила точку во всём, что произошло за этот бесконечный, сумасшедший день.
Вика отбросила мел в сторону. Тот с сухим стуком покатился по заплеванному полу остановки.