Глава 1. Оскар.
Я смотрю в окно машины, но город не задерживается в глазах — он просто проходит сквозь меня, как шум, который давно перестал иметь значение.
Лос-Анджелес сегодня выглядит так же, как всегда: слишком яркий, слишком живой, слишком уверенный в том, что он имеет право существовать громко. Я привыкла к таким местам. Но не привыкла в них быть.
— Ты меня слушаешь? — голос менеджера возвращает меня обратно.
Я слегка поворачиваю голову.
— Да.
Он вздыхает так, будто не верит. Возможно, он прав.
— Смотри. Никаких импровизаций. Ты просто выходишь, идёшь по ковру, останавливаешься там, где скажут. Улыбка — короткая. Ответы — минимальные. Если зададут вопросы о NOCTIS... ты уходишь от них.
Я молча киваю.
NOCTIS.
Имя, которое существует без меня.
Иногда мне кажется, что это даже удобнее — когда тебя знают, но не видят. Когда твои ошибки невозможно поймать в кадр. Когда ты не обязана быть человеком перед людьми.
Менеджер продолжает говорить, но его слова становятся фоном.
Оскар.
Я повторяю это про себя, как факт, который не связан со мной.
Я не должна была сюда приезжать.
Но я приехала.
Почему?
Вопрос не имеет ответа, который можно было бы произнести вслух.
Может, потому что фильм был единственным, где музыка звучала так, будто её действительно кто-то слушал. Не использовал. Не продавал. Не подстраивал под кадр. А слышал.
Может, потому что усталость тоже иногда принимает решения за тебя.
Машина замедляется.
Снаружи уже ждут.
Я вижу вспышки ещё до того, как открывается дверь. Они похожи на дождь, который не касается земли.
— Послушай меня ещё раз, — голос менеджера становится жёстче. — Ты не обязана никому ничего объяснять. И если почувствуешь, что тебе плохо — уходи. Сразу. Не жди.
Я впервые смотрю на него прямо.
— Я всегда ухожу, — говорю я тихо.
Он не отвечает.
Потому что это правда.
Дверь открывается.
Холодный воздух касается кожи.
Шум становится телом.
Я делаю шаг наружу — и мир сразу пытается решить, кто я.
Камеры.
Люди.
Имена, которые выкрикивают, не зная, правильные ли они.
Я иду.
Не быстро. Не медленно. Так, как учили не в этом городе.
Под ногами красная дорожка кажется странной — как будто кто-то попытался превратить землю в спектакль.
Я чувствую взгляды. Они не просто смотрят — они разбирают.
Кто она?
Почему она не улыбается?
Почему никто не знает её лица?
Почему NOCTIS не существует там, где всё должно быть видно?
Я останавливаюсь там, где мне говорят.
На секунду всё становится почти тихим внутри.
Странное ощущение: будто тело идёт вперёд, а я остаюсь чуть позади него.
И именно в этот момент я понимаю, что ещё не решила.
Правильно ли я здесь.
После дорожки Грей почти силой уводит меня в сторону, туда, где шум становится чуть глуше, а свет — мягче. Бар спрятан в полутени зала, и это единственное место, где можно на секунду не быть под прицелом.
Он ставит передо мной стакан воды так, будто это что-то более важное, чем просто вода.
Я беру его, пальцы всё ещё холодные после вспышек камер.
Благо, лицо моё осталось для них чем-то расплывчатым. Не за что зацепиться. Не из чего сделать историю. Просто неизвестная девушка, которая оказалась рядом с событиями, к которым не должна была принадлежать.
— Леор, послушай, — Грей наклоняется ближе, голос у него становится тише, но напряжённее. — У тебя все шансы забрать сегодня Оскар, понимаешь?
Я смотрю на стакан.
— Да, — отвечаю спокойно.
Грей не выглядит удовлетворённым этим ответом, но он уже привык, что я не умею иначе.
Я делаю глоток.
И в этот момент пространство рядом резко меняется.
Кто-то проходит слишком близко.
Слишком резко.
Плечо врезается в моё, и я на секунду теряю равновесие, инстинктивно отступая назад. Грей тут же поворачивается, но его движение прерывает голос.
Уверенный. Знакомый для этого зала.
— Грей Кавински. Рад тебя видеть.
Перед нами стоит известный актёр. Улыбка у него такая, как будто она принадлежит ему по контракту, а не по эмоции.
— Всё также вместо своей любимой артисточки?
Грей напрягается мгновенно.
Я вижу, как он собирается что-то сказать — резкое, защищающее, почти автоматическое. Как будто слово уже на языке.
Но я слегка качаю головой.
Едва заметно.
Он понимает.
И замолкает.
Актёр переводит взгляд с Грея на меня, будто только сейчас замечает, что я здесь существую.
— Почему тебя это так волнует? — спокойно спрашивает Грей.
Уголки губ актёра дёргаются.
— Ну знаешь, — он чуть пожимает плечами, — этот образ загадочности держится на том, что ты выходишь в свет, а не она. Обычно всё наоборот.
Он делает паузу, рассматривая меня внимательнее.
— Она что, уродливый гном?
Тишина в этом месте становится плотнее.
Грей резко выпрямляется, взгляд у него холодеет.
Но я остаюсь на месте.
Я уже слышала такие вещи раньше. Просто в других формулировках. В других городах. В других жизнях, которых у меня не было.
Актёр поворачивается ко мне напрямую, будто только сейчас решает включить меня в разговор.
— Чего ты тут стоишь? Слушать чужие разговоры — это плохо.
Я смотрю на него спокойно.
Долго.
Слишком долго для ситуации, которая требует реакции.
Потом делаю ещё один глоток воды.
— Хороший совет, — говорю я тихо.
И просто разворачиваюсь.
Не быстро.
Не демонстративно.
Так, как будто мне действительно всё равно, что он сказал.
За спиной продолжается движение, разговор не заканчивается, но становится фоном.
И уже уходя, я слышу его голос снова:
— Эй... ты её знаешь? Она модель?
Грей отвечает не сразу.
Пауза слишком заметная, чтобы быть случайной.
— Нет, — говорит он наконец.
Я чуть усмехаюсь себе под нос, так, чтобы это не стало звуком.
— Нет, — повторяю почти неслышно. — Я уродливый гном.
И иду дальше по коридору, где свет становится слабее, а воздух — легче, чем внутри зала.
Я иду дальше по коридору, где свет уже не такой резкий, как в зале, но всё ещё слишком искусственный, слишком дорогой, слишком чужой.
Музыка с вечеринки где-то позади становится глухой, будто её накрыли стеклом. А вот взгляды — наоборот. Они остаются.
Люди поворачивают головы.
Не сразу. С задержкой, как будто сначала проверяют, имеют ли они право смотреть.
Я чувствую, как кто-то толкает другого локтем, шепчет что-то на ухо. Потом ещё раз. Уже смелее. Уже с интересом.
Я не останавливаюсь.
Просто иду.
И всё равно понимаю — они не обсуждают мероприятие. Не обсуждают победителей. Не обсуждают музыку.
Они обсуждают меня.
Как объект, который неожиданно появился в пространстве, где его не ожидали.
— Привет, — голос сбоку звучит слишком легко для этого места.
Я поворачиваю голову.
Передо мной девушка. Модель, судя по тому, как на ней сидит платье — не одежда, а решение. Улыбка отрепетирована, взгляд внимательный, но не настоящий.
— Я... — она на секунду заминается, будто выбирает имя, которое я должна узнать. — Селин.
— Здравствуй, — отвечаю я.
Она чуть оживляется, будто мой ответ — это разрешение продолжить.
— Не хочешь выпить? Поболтать?
Я смотрю на неё спокойно. Не оцениваю. Не отталкиваю. Просто фиксирую вопрос.
— Простите, но нет, — говорю я ровно.
Пауза.
Она не уходит сразу. Это важно. Люди здесь редко уходят сразу.
— Так уважительно, — улыбается она чуть шире, будто пытается найти другую дверь в разговор. — Ты очень красивая.
Я на секунду задерживаю взгляд на её лице.
Красота — здесь это почти валюта. Ею обмениваются, ею прикрываются, её продают.
— Спасибо, — отвечаю я после короткой паузы.
Не потому что соглашаюсь.
Потому что так проще закончить разговор.
Я снова делаю шаг вперёд.
И чувствую, как её взгляд остаётся у меня за спиной, как что-то не до конца понятное.
Ещё один поворот коридора.
Ещё больше людей.
Ещё больше интереса, который они не умеют скрывать.
И я продолжаю идти, пока шум не начинает снова нарастать впереди — как волна, к которой мне не обязательно приближаться, но от которой всё равно некуда деться.