Наказание для Ректора

Сатанинский Марк Олегович

Говорят, что критическое мышление - это способность объективно анализировать информацию и делать логические выводы. Если применить эту формулу ко мне, то вывод напрашивался один, и он был неутешительным: я сошел с ума.

Профессиональная деформация, помноженная на острую фазу гормонального сбоя.

Я проснулся ровно в шесть утра. Без будильника. Мои внутренние часы, отлаженные годами суровой административной работы, сработали безукоризненно. Но вместо привычного потолка моей минималистичной спальни я увидел бледно-зеленые обои в цветочек, а вместо ортопедического матраса обнаружил себя на полураскладенном кресле-кровати, из которого во все стороны торчали пружины, явно заставшие еще денежную реформу девяностых.

Рядом, на небольшой кровати, спало мое персональное административное наказание.

Я повернул голову и замер, наложив мысленное вето на любое неосторожное движение. София Чертинская спала вопреки всем существующим законам геометрии, анатомии и здравого смысла. Начнем с того, что она лежала строго по диагонали, заняв максимум полезной площади. Одеяло наполовину сползло на прикроватный ковер, левая забинтованная нога победоносно торчала наружу, а правая была поджата так, словно София даже во сне собиралась бежать за уходящей маршруткой. Волосы представляли собой последствия локального урагана третьей категории, а рот был слегка приоткрыт, издавая едва слышное, бесконечно милое посапывание.

Я поймал себя на том, что смотрю на нее и... Улыбаюсь. Не той дежурной, слегка хищной улыбкой, которой я обычно встречаю комиссию из министерства, а совершенно глупой, обезоруживающей улыбкой человека, потерявшего контроль над собственной жизнью.

Вместо того чтобы выгулядеть Бальтазара, вытащить планшет, проверить корпоративную почту, просмотреть жалобы от деканатов и составить план работы на день, я сидел в мятой рубашке на скрипучем кресле и созерцал спящую Чертинскую. Это было официальное, задокументированное падение. Если бы кто-то из ученого совета увидел меня сейчас, репутация сурового технократа Сатанинского была бы уничтожена навсегда.

- Идиот, - негромко констатировал я, обращаясь к самому себе.

В комнате послышался нетерпеливый, требовательный лай. Бальтазар явно хотел на улицу, и его переполненный мочевой пузырь был категорически не готов ждать ни секунды. Пес с размаху ударил хвостом по тумбочке, сбросив на пол яркую резинку для волос.

Я грозно посмотрел на питомца, сузив глаза и пытаясь придать лицу максимально суровое выражение.

Бальтазар тут же сбавил градус наглости: виновато опустил массивную голову, прижал уши и, семеня лапами по ламинату, поплелся к входной двери. Придется срочно просить друга позаботиться о нем, потому что на моих плечах сейчас лежала ответственность куда серьезнее - спящая в спальне рыжеволосая катастрофа, которая вчера умудрилась перевернуть мой вечер с ног на голову.

Выйдя из комнаты в коридор, я на ходу достал телефон и набрал Романа, моля Бога лишь бы он был дома, а не на очередных своих бесконечных тренингах и практиках.

На удивление, гудки шли недолго. Рома ответил быстро, выслушал сбивчивую тираду и пообещал через полчаса заехать за пушистым террористом.

Я накинул пиджак, на всякий случай захватив со стола ее ключи - мало ли что взбредет в эту рыжую голову, когда она проснется. На лестничной площадке столкнулся с ее соседкой из квартиры напротив. Она при виде огромного пса тут же судорожно прижалась спиной к стене, крестясь и шепча что-то про «этих страшных бойцовских собак». Я лишь коротко извинился и потянул поводок, выводя Бальтазара на улицу. Счастья в глазах пса было столько, будто мы выходили не на стандартный утренний выгул, а как минимум на парад в его честь.

Ровно через пол часа я увидел приближающуюся машину друга,мы перебросились парой фраз и я наконец передал поводок с собакой другу.

Подниматься я не спешил, нужно было зайти в ближайший магазин и купить нормальные продукты. В холодильнике бестии шаром покоти. Не знаю чем она питается и что любит поэтому куплю все самое необходимое для завтрака, обеда и ужина на ближайшие дни...

***

Зайдя в узкий коридор квартиры, я закрыл за собой дверь и отнес продукты на кухню. После посмотрев что время близиться к восьми, достал телефон. Предстояло сделать то, чего я не делал со времен своей аспирантуры - сорвать рабочий день.

Я набрал номер Анастасии Андреевны, моего заместителя и по совместительству заведующей кафедрой, женщины старой закалки, обладавшей рентгеновским взглядом и мертвой хваткой.

- Да, Марк Олегович? - раздался в трубке её бодрый голос. - Вы уже в университете? Тут как раз привезли новые сметы по ремонту...

- Анастасия Андреевна, доброе утро, - максимально сухо и официально перебил я. - Сметы подождут. Я звоню сообщить, что меня не будет в университете ближайшие три дня. Возникли непредвиденные обстоятельства личного характера. Я прошу вас взять на себя исполнение моих обязанностей и оперативное руководство ректоратом.

В трубке повисла такая оглушительная тишина, словно я только что объявил о передаче университета под управление марсианской колонии.

- Марк Олегович... - медленно, с явным подозрением произнесла она. - Вы берете выходные? Вы? Человек, который работал с аппендицитом и подписывал приказы под наркозом?

- Обстоятельства изменились, Анастасия Андреевна, - отрезал я, чувствуя, как шея начинает подозрительно гореть.

- И эти «обстоятельства», случайно, не связаны с тем, что наша, Софья Давидовна, сегодня тоже не вышла на связь и не отвечает на рабочие звонки?

В голосе завкафедрой послышались отчетливые, чисто женские ехидные нотки. Ох уж эта вузовская профессура, у них интуиция развита лучше, чем у налоговой полиции.

- Анастасия Андреевна, субординация, - напомнил я своим лучшим тоном «я ваш начальник». - София Давидовна находится на больничном после дорожно-транспортного происшествия. А мои дела - это мои дела. Вся почта перенаправлена на ваш адрес. В случае форс-мажора - пишите в мессенджер. Звонить только в случае пожара. Всего доброго.

Я нажал отбой и прислонился лбом к прохладной стене коридора. Итак, мосты сожжены. Впервые за много лет я официально прогуливал работу. И ради кого? Ради девицы, которая вчера укусила меня за плечо в кабинете травматолога так, что там до сих пор красуется сочный фиолетовый синяк.

Я направился на кухню. Кухня Чертинской была под стать хозяйке: куча каких-то ярких баночек, магниты на холодильнике с дурацкими цитатами, кружки с котиками и абсолютное отсутствие стратегического запаса продуктов. Но этот нюанс я уже исправил, разложив продукты в холодильник и по полочкам, я осмотрелся, гадая, что же лучше приготовить блины, оладьи или же сырники. Базовые навыки кулинарии у меня имелись, а потому было принято решение печь оладьи.

Простая углеводная бомба - как раз то, что нужно для восстановления травмированного организма.

Минут через пятнадцать по квартире поплыл сладковатый аромат поджаренного теста. Я как раз заваривал чай, аккуратно переворачивая очередную партию золотистых оладий на сковородке, когда из спальни донеслось какое-то шуршание, а затем - отчетливый, сердитый девичий голос.

София проснулась. И, судя по всему, пребывала в полной уверенности, что она одна.

- Нет, ну мог бы и остаться, Сатана невоспитанная! - возмущенно прокричала она в пустоту своей квартиры.

Я замер с чайником в руке, боясь пошевелиться, чтобы не пропустить этот концерт. Улыбка уже сама расползалась на лице.

- Император канцелярских скрепок! - продолжала вещать Чертинская, судя по звукам, безуспешно пытаясь принять вертикальное положение. - Архивариус недоделанный! Бросил немощного сотрудника на произвол судьбы! Может, я сегодня даже на ногу встать не могу! А он уже, наверное, терроризирует университет! Сидит там, небось, чай пьет из своей любимой чашки и придумывает новые шрифты для служебных записок! У-у-у, тиран!

Я едва не выронил чайник от беззвучного смеха. Плечи судорожно тряслись, а в груди разливалось какое-то совершенно новое, щемящее тепло. Она была невыносима. Даже со сломанным навигационным аппаратом и разбитой головой она умудрялась строить теории заговора и обвинять меня во всех смертных грехах.

Быстро сформировав поднос - тарелка с оладьями, варенье - нашелся-таки конфитюр в недрах шкафа - чашка чая, и я двинулся к спальне.

Я появился в дверном проеме именно в тот момент, когда София, сидя на кровати с растрепанными волосами и сердито надутыми губами, заканчивала свою финальную тираду:

- ...Да чтоб у него все степлеры в кабинете одновременно заклинило!

- Доброе утро, Чертинская, - невозмутимо произнес я, опираясь плечом о косяк. - Должен вас разочаровать. Степлеры в полной исправности, а университет сегодня функционирует без моего чуткого руководства.

Надо было видеть её лицо. За долю секунды оно прошло все стадии спектра: от мертвенно-бледного от испуга до ярко-малинового от феноменального смущения. Она замерла, сжимая в кулаке край одеяла, и вытаращила на меня свои зеленые глаза.

- Вы... Вы здесь? - пискнула она, спешно пытаясь пригладить ладонью свой ураган на голове. - А как же... А как же утренний обход корпусов? А как же инвентаризация?

- Инвентаризация подождет, - я подошел ближе и поставил поднос ей на колени. - А вот ваше аналитическое мышление явно дает сбой прямо с утра. Держите. Это оладьи. И, предвосхищая ваш вопрос: нет, я туда ничего не подсыпал.

София посмотрела на поднос, потом на меня. В её глазах, помимо привычного упрямства, промелькнул такой чистый, неприкрытый блеск радости, который она тут же попыталась скрыть за маской напускного недовольства.

- Вы пекли оладьи? - тихо спросила она, беря одну штуку пальцами. - Марк Олегович, вы меня пугаете. Это какая-то новая тактика перед увольнением? Да?

- Это тактика по сохранению жизни моему секретарю и преподавателю зарубежной литературы, хоть и отстаненому от своих занятий, - я присел на край дивана, внимательно осматривая её повязку на ноге. Отек, вроде бы, не увеличился. - Ешьте, Чертинская. У нас сегодня плотный график. Вам прописан покой, а мне - контроль над тем, чтобы вы этот покой соблюдали.

И с этого момента начался наш безумный, абсурдный день.

Я быстро понял, что София Чертинская в роли послушного пациента - это оксюморон. Она категорически отказывалась признавать свою временную недееспособность.

- Я сама могу дотянуться до пульта! - заявляла она через час, опасно кренясь с дивана гостиной по совместительству кухни, в попытке достать пластиковую коробку с журнального столика.

- Чертинская, сядьте прямо, - рявкал я, перехватывая её за талию и возвращая в исходную позицию. - Пульт у меня. Смотреть будете то, что включу я. Например, лекции по макроэкономике.

- Вы чудовище! - кричала она, бросая в меня диванную подушку. Я поймал её одной рукой, даже не поморщившись.

Но апогей нашего противостояния случился ближе к полудню. Я сидел в ее спальни с ноутбуком, пытаясь все-таки раскидать самые важные документы, когда заметил, что в гостиной подозрительно тихо. Ни ворчания, ни звуков телевизора.

Я заглянул в комнату. София сидела на диване, вытянувшись в струнку. Её лицо выражало крайнюю степень сосредоточенности, граничащую с экзистенциальным кризисом. Она кусала губы, переминалась с боку на бок и преданно смотрела на проход.

- Чертинская, что происходит? - подозрительно спросил я, складывая руки на груди.

- Ничего! Все прекрасно! Я просто... Созерцаю внутренний мир! - чересчур бодро отозвалась она, но её пальцы судорожно сжали покрывало.

Я проанализировал вводные данные: прошло четыре часа после утреннего чая, пациентка не двигалась с места, лицо выражает страдание, не связанное с физической травмой ноги. Вывод был очевиден.

- Вам нужно в туалет, - констатировал я медицинский факт.

София вспыхнула так, что, кажется, краска залила даже её уши.

- Сатанинский, вы... Вы невыносимы! Нет! То есть да! То есть... Я сама! Уйдите в комнату и закройте дверь! И чтобы... В общем, уйдите!

Она попыталась встать, оперлась на правую ногу, сделала шаг, но стоило ей слегка перенести вес на левую, как лицо её исказилось от боли, и она начала заваливаться на бок.

Я оказался рядом раньше, чем она успела издать хоть звук. Перехватив её под мышки, я просто поднял её на руки, как делал это вчера в больнице.

- Пустите! Пустите немедленно! - заверещала она, колотя меня кулачками по груди. - Это покушение на мою независимость! Я взрослая женщина, я могу дойти до санузла!

- Чертинская, если вы сейчас упадете и сломаете еще и правую ногу, я буду вынужден ухаживать за вами в два раза дольше. Вы этого хотите? - спокойно спросил я, неся её по коридору.

- Я хочу, чтобы вы провалились сквозь землю! - прошипела она, но её руки все же инстинктивно обвили мою шею.

Она уткнулась носом мне куда-то в ключицу, пряча свое пунцовое лицо. Я аккуратно доставил её до места назначения, поставил на здоровую ногу, придерживая за плечи.

- Я жду за дверью. Не вздумайте совершать прыжки в высоту.

- Закройте дверь с той стороны! - буркнула она.

Я вышел, прислонился к косяку в коридоре и улыбнулся. Эта девчонка умудрялась превращать самые банальные бытовые вещи в Шекспировскую драму.

Прошло пять минут. Я уже собирался спросить, все ли в порядке, как вдруг за дверью раздался оглушительный грохот, звон пластика и короткий, испуганный крик: «Ой!»

- Чертинская! - Я рванул дверь на себя, забыв про все приличия.

Картина, представшая моему взору, заслуживала отдельной выставки в музее современного искусства. Чертинская умудрилась каким-то невероятным образом потерять равновесие, запутаться в махровом халате, висевшем на крючке, и теперь сидела на полу. На её голове красовался пластиковый тазик для белья, который она, видимо, увлекла за собой с полки, вокруг живописно раскидались полотенца, рулон туалетной бумаги раскатался до самой двери, а сама София сидела посреди этого хаоса с видом свергнутого монарха.

Её левая нога была неловко вытянута, и по лицу было видно, что она её знатно потревожила. Из глаз готовы были брызнуть слезы - наполовину от боли, наполовину от тотального краха собственного достоинства.

Я замер. Мой внутренний администратор кричал, что нужно оказывать первую помощь, но человеческая сущность просто капитулировала перед этой картиной. Я прижал ладонь ко рту, сдерживая рвущийся наружу хохот.

- Марк Олегович, - трагическим, загробным голосом произнесла она из-под тазика. - Если вы сейчас засмеетесь, я... Я укушу вас еще раз. И в этот раз за шею. Насмерть. Как вампир!

- Вы мой личный вампир, Чертинская. Я не смеюсь, - выдавил я сквозь зубы, хотя мой голос предательски дрожал. - Я искренне восхищен. Ваша способность генерировать катастрофы на одном квадратном метре превышает все допустимые ГОСТы. Как? Ну вот как можно было уронить на себя таз?

Я присел на корточки, аккуратно снял с её головы пластиковую емкость и отбросил её в сторону. Затем осторожно взял её за руки, помогая подняться.

- Она... Она поскользнулась, - шмыгнув носом, пожаловалась София, указывая на коврик. - И вообще, это всё из-за ваших оладий. Они нарушили мой вестибулярный аппарат.

- Конечно. Оладьи виноваты, кто же еще, - я снова подхватил её на руки, стараясь не задеть пострадавшую ногу, и понес обратно на диван. На этот раз она даже не сопротивлялась, лишь тихонько сопела мне в шею, оставляя на моей рубашке мокрые дорожки от слез.

Остаток дня прошел в том же режиме повышенной комедийной опасности.
В три часа дня София объявила мне голодовку «против диктатуры Сатанинского режима».

- Я не буду есть этот ваш правильный суп! - заявила она, отворачиваясь к стене. - Я хочу чипсы с беконом и колу! Вы превратили мою квартиру в филиал военного госпиталя строгого режима!

- В госпиталях строгого режима, Чертинская, пациентов кормят с ложечки, если они отказываются есть сами, - спокойно парировал я, присаживаясь рядом со свиным бульоном. - Откройте рот. Иначе я задействую административный ресурс.

Она повернулась, посмотрела на меня своим самым убийственным взглядом, но суп все-таки съела, продолжая бурчать, что я «тиран и душитель свободы слова».

Еще через час я поймал её на горячем. Я вышел на балкон ответить на срочный мессендж от Анастасии Андреевны, а когда вернулся, обнаружил Чертинскую, которая ползла... Буквально ползла по ковру по направлению к кухне. Настоящий партизан в тылу врага. В зубах она сжимала свой мобильный телефон, видимо, собираясь тайно заказать пиццу или призвать на помощь подруг.

- Далеко собрались, рядовой Чертинская? - спросил я, вставая у неё на пути.

София замерла, медленно подняла голову, выплюнула телефон на ковер и выдала:

- Я... Я проводила инспекцию напольного покрытия. Между прочим, у вас тут пыль. Плохо убираете, Марк Олегович. Сниму с вас премию.

Апофеозом драмы стал прием вечерних лекарств. Обычная, ни в чем не повинная таблетка обезболивающего была встречена такой театральной сценой смертельно больного человека, которой позавидовали бы лучшие театры столицы.

- Она огромная! - сокрушалась София, рассматривая капсулу на моей ладони. - Она не пролезет! Она застрянет у меня в горле, и вы будете виноваты в моей асфиксии! Напишите на моей могиле, что меня погубила бюрократия Сатанинского!

Мне пришлось лично наливать ей воду, делить таблетку пополам и буквально уговаривать её сделать этот несчастный глоток, пока она кривлялась и делала вид, что падает в обморок от истощения.

И вот, наблюдая за всем этим цирком, я вдруг поймал себя на поразительной мысли: я не злился. Ни разу за весь этот сумасшедший день я не почувствовал раздражения. Напротив, её выходки, её язвительные прозвища в мой адрес, её надутые губы и даже этот дурацкий тазик на голове - все это вызывало у меня внутри какое-то странное, щекочущее чувство легкости. Я ловил себя на том, что смеюсь. Искренне, в голос, так, как не смеялся, наверное, со времён универа, погрязнув в бесконечных отчетах, аккредитациях и заседаниях.

Эта рыжая, нескладная, абсолютно не поддающаяся логике девчонка полностью разрушила мою идеально организованную, стерильную жизнь.

Она ворвалась в нее, как ураган, перевернула все папки с приказами, нарушила все должностные инструкции - и неожиданно сделала меня счастливым.

Вечер опустился на город мягко и незаметно. В комнате горел только небольшой торшер, отбрасывая длинные, уютные тени на обои в цветочек. Я включил какой-то старый, глупый комедийный фильм - София сама ткнула пальцем в экран, заявив, что «высокоинтеллектуальное кино добьет её неокрепший мозг».

Мы сидели на диване. Точнее, София полулежала, вытянув ногу, а я сидел рядом, устроив её голову на своем плече. В какой-то момент её язвительные комментарии по поводу сюжета стали звучать все реже, а затем и вовсе прекратились.

Я повернул голову. Чертинская спала. Снова растрепанная, снова со слегка приоткрытым ртом, абсолютно беззащитная и спокойная. Её рука, на которой белели полоски пластыря, до сих пор слабо сжимала край моего рукава.

Я осторожно, стараясь не разбудить, потянул плед повыше, укутывая её плечи. Мои пальцы на секунду задержались на её щеке, убирая непослушную рыжую прядь за ухо. Кожа была теплой и мягкой.

Я посмотрел на свои часы, потом на эту маленькую квартиру, на посуду в раковине, которую я сам же и вымыл, на синяк от укуса на своем плече, который до сих пор немного ныл. Моя жизнь больше никогда не будет прежней. Из нее исчезнут тишина, покой и предсказуемость. Вместо этого в ней будут разбитые колени, перепутанные папки, утренние оладьи и перманентный хаос.

И, признаться честно, впервые в жизни этот хаос меня совершенно не пугал.

Я аккуратно прислонился головой к спинке дивана, закрыл глаза и позволил себе просто дышать в унисон с этой ходячей катастрофой, которая, кажется, окончательно и бесповоротно стала моей.