Глава 3
- Людмила Николаевна, оставьте нас, - произнёс мужчина таким тоном, что даже мне захотелось немедленно выйти и оставить его одного.
Секретарь перевела на меня сочувствующий взгляд человека, мысленно ставящего свечку за моё здоровье, и быстро скрылась за дверью.
Щёлкнул замок.
И вот тогда я по-настоящему занервничала.
Ректор медленно сделал шаг в мою сторону. Без спешки. Спокойно. Но в каждом его движении чувствовалась такая жёсткость и власть, что мне внезапно захотелось стать маленькой, незаметной и желательно невидимой. Получалось плохо.
Он остановился напротив меня, скрестив руки на груди.
- Значит, это вы, Чертинская София Давидовна, - низко произнёс он. - Новый преподаватель, который опоздал в первый рабочий день, устроил цирк на дороге и умудрился довести меня до желания нарушить несколько статей уголовного кодекса ещё с утра.
Я возмущённо вскинула голову.
- Вообще-то, это вы высадили меня посреди дороги!
- Потому что вы не замолкали ни на секунду.
- Люди вообще-то разговаривают!
- Не в таком количестве.
- А люди вообще-то не ведут себя как старый импотент!
Его взгляд стал ледяным. Нет. Хуже. Он вообще перестал выражать хоть какие-то эмоции, и именно это испугало меня сильнее всего. Я мысленно ударила себя ладонью по рту.
Господи.
Это ж надо было такое ляпнуть.
София, поздравляю. Ты официально прожила слишком долгую жизнь. Несколько секунд он просто смотрел на меня. Молча. Тяжело. А я впервые за всё утро не знала, что сказать. Потому что даже мой язык понял, что сейчас лучше не дёргаться.
Мужчина медленно подошёл ближе. Очень медленно. Я инстинктивно вжалась в дверь, чувствуя, как сердце начинает панически колотиться.
- Повторите, что вы сейчас сказали, - тихо произнёс он.
О нет.
Вот этот спокойный тон был гораздо страшнее крика.
- Я... - начала было я и тут же прокашлялась. - Вообще-то это было сказано на эмоциях.
- Повторите!
Господи.
Ну зачем?
Почему нельзя просто сделать вид, что мы оба этого не слышали?
Я нервно сглотнула, чувствуя, как под его тяжёлым взглядом начинает плавиться остаток моего здравого смысла.
- Я назвала вас старым импотентом... - тихо пробормотала я, опуская голову.
- А вы всегда настолько бесстрашная?
- Нет. Иногда я ещё и умная.
- Сегодня явно не тот день.
Я возмущённо выдохнула, а он вдруг медленно скользнул взглядом по моему лицу, волосам, остановился на губах... И только потом снова посмотрел в глаза.
И почему-то именно это заставило меня занервничать сильнее всего?
В кабинете стало слишком жарко. Или это только мне так казалось.
- Вы понимаете, что ведёте себя неподобающе? - тихо спросил он.
- А вы понимаете, что пугаете людей?
- Вас я почему-то не пугаю.
Я открыла рот, чтобы ответить... И замолчала. Потому что он был прав. Ну не сто процентов, а на половину примерно.
Любой нормальный человек уже сто раз извинился бы и сидел тихо. А я стояла перед ним, спорила и ещё умудрялась дерзить.
Проблема была в том, что рядом с ним у меня словно отключался инстинкт самосохранения.
Он заметил моё молчание и чуть прищурился.
- Вот это уже интересно.
- Что именно?
- Вы наконец замолчали.
- Не обольщайтесь. Это временно.
София, ну можешь ты молчать и не обращать внимания на этого человека?
Уголок его губ едва заметно дёрнулся, но взгляд остался тяжёлым.
- Раз уж вам так нравится испытывать моё терпение, София Давидовна, значит, после пар у вас появится дополнительная работа.
Я насторожилась.
- Какая ещё работа?
- Архив.
- Что?
- Будете разбирать старые документы в подвальном корпусе. Сверхурочно.
Я ошарашенно уставилась на него.
- Да вы издеваетесь!
- Нет. Воспитываю дисциплину.
- Это нечестно!
- А бросаться под машину честно?
- Я не бросалась!
- Хотите, покажу запись с видеорегистратора?
Я задохнулась от возмущения. Он смотрел на меня спокойно, но в глубине глаз уже плясало что-то опасное. Будто ему одновременно хотелось меня выгнать... И продолжать этот спор бесконечно.
И, что хуже всего, я кажется понимала это слишком хорошо.
- Вы ужасный человек, - пробормотала я.
Он медленно наклонился чуть ближе.
Настолько, что я почувствовала его парфюм и мгновенно забыла половину своих мыслей.
- Ещё одно слово - и останетесь там до выходных.
Я тут же захлопнула рот.
Потому что, судя по его лицу, он не шутил.
Вообще.
***
Я приступила к работе с таким лицом, будто меня не преподавателем взяли, а отправили на принудительные раскопки.
А ведь самое смешное заключалось в том, что литературу я в своё время ненавидела.
Иронично, да?
Сейчас я стояла возле кафедры, поправляя стопку методичек, и пыталась понять, в какой именно момент моя жизнь свернула настолько не туда, что человек, который в школе мечтал сжечь «Войну и мир» вместе с читательским дневником, теперь должен преподавать литературу другим людям.
В памяти тут же всплыл десятый класс.
Жаркий май.
Я, умирающая над книгой.
И мама, стоящая в дверях комнаты с убийственной фразой:
«Пока не прочитаешь - гулять не пойдёшь».
А там страниц...
Бесконечность.
Сплошные описания природы, страданий и людей, у которых явно было слишком много свободного времени.
Помню, как читала абзац по пять раз и всё равно не понимала, зачем автор десять страниц описывал дерево.
Просто дерево.
Обычное.
С листьями.
- Оно что, сюжетно важное? - возмущалась я тогда.
Оказалось - нет.
Просто автору хотелось поговорить о берёзке.
И вот теперь я сама стояла перед аудиторией с папкой в руках и должна была рассказывать студентам, почему все эти «глубокие душевные переживания героя» имеют значение.
Карма определённо существовала.
Я тяжело выдохнула и обвела взглядом аудиторию. Студенты постепенно затихали, рассматривая меня с любопытством. Конечно. Новый преподаватель. Молодая. Ещё и выглядит так, будто сама случайно забрела не в ту дверь.
Потому что после утреннего марафона и разговора с ректором я ощущала себя именно так.
Особенно после слов о архиве.
Нет, серьёзно.
Кто вообще придумал подвальные архивы?
Там пахло пылью, старыми бумагами и человеческими страданиями. А ещё там было ощущение, будто если задержаться дольше часа, можно случайно вызвать призрак бывшего библиотекаря.
И всё это из-за одного «старого импотента».
Ладно.
Я нервно кашлянула и попыталась собраться с мыслями.
- Приветствую студенты! Меня зовут София Давидовна и я буде вести у вас зарубежную литературу,- я замолчала обводя взглядом аудиторию,- Итак... Литература, - произнесла я с таким трагизмом, будто объявляла начало похорон. - Сразу признаюсь честно: в школе я её терпеть не могла.
В аудитории раздались смешки.
Несколько студентов удивлённо подняли головы.
А я неожиданно немного расслабилась.
- Нет, правда. Все эти бесконечные скучные рассказы, где человек три страницы идёт по полю, потом ещё пять страниц думает о смысле жизни, а потом трагически страдает под дождём...
Кто-то на задних партах тихо хрюкнул от смеха.
- И ты сидишь такой в пятнадцать лет и думаешь: «Да господи, да иди ты уже домой!»
Аудитория рассмеялась громче.
Я поймала себя на том, что тоже улыбаюсь.
Напряжение после разговора с ректором понемногу отпускало.
Хотя стоило вспомнить его взгляд - и внутри снова что-то неприятно сжималось.
Особенно момент, когда он навис надо мной у двери.
Господи.
Как вообще можно быть настолько пугающим и настолько красивым одновременно?
- София Давидовна? - осторожно позвал кто-то из студентов.
Я моргнула, возвращаясь в реальность.
- Да?
- А... Вы сейчас о литературе или о своей личной боли?
Аудитория снова взорвалась смехом.
Я медленно выдохнула и устало улыбнулась.
- Поверьте, после сегодняшнего утра это уже одно и то же...
Пара проходила на удивление спокойно. После утреннего хаоса, бега через полгорода и разговора с ректором эта тишина казалась почти нереальной.
Я медленно ходила между рядами, держа в руках книгу с кучей цветных закладок, и всё больше понимала одну простую вещь - лучший способ расположить студентов к себе не строить из себя неприступного гения, а говорить с ними по-человечески.
Без пафоса.
Без заученного тона.
Без этого вечного преподавательского высокомерия.
Студенты быстро чувствуют фальшь.
- Литература становится гораздо интереснее, когда начинаешь воспринимать писателей как обычных людей, - спокойно произнесла я, облокотившись о край стола. - Потому что в школе нам часто подают классику так, будто её писали не живые люди, а уставшие памятники.
По аудитории пробежали тихие смешки.
- Вот, например, ранний Бальзак. Когда я сама училась, мне казалось, что это бесконечный поток страданий, описаний и сложных мыслей, которые нормальный подросток воспринимать просто отказывается.
Несколько студентов согласно закивали.
И это неожиданно расслабило меня.
Потому что я прекрасно помнила себя в их возрасте. Помнила, как сидела ночью над книгой и злилась на автора за то, что он способен три страницы подряд описывать комнату, шторы и душевные терзания героя вместо того, чтобы наконец начать что-то интересное.
- И проблема не в том, что литература скучная, - продолжила я уже мягче. - Проблема в том, что вас редко учат чувствовать текст. Обычно вас учат его анализировать так, будто вы разбираете инструкцию к микроволновке.
На этот раз аудитория рассмеялась громче.
Парень на второй парте даже перестал лениво крутить ручку в пальцах и поднял голову.
- А потом преподаватели удивляются, почему студенты ненавидят классику, - добавила я с лёгкой улыбкой.
- А вы сами её любите? - неожиданно спросила девушка возле окна.
Я на секунду задумалась.
- Не всю, - честно призналась я. - Но с возрастом начинаешь замечать вещи, которые раньше раздражали. Понимаешь героев, их страхи, поступки... Иногда даже слишком хорошо понимаешь.
Аудитория притихла.
И мне вдруг стало спокойно.
Без напряжения.
Без необходимости постоянно защищаться.
Здесь всё было проще. Намного проще, чем в кабинете ректора, где каждое слово превращалось почти в словесную дуэль.
Я поймала себя на том, что опять начинаю уходить в долгие рассуждения, и тихо усмехнулась.
- Простите, кажется, я иногда слишком увлекаюсь разговорами.
- Не, так интереснее, - сразу отозвался кто-то с последних рядов.
И почему-то именно эта простая фраза неожиданно согрела внутри.