Кᴩᴀᴄᴋи ᴄᴇʍнᴀдцᴀᴛи

Голова будто налилась свинцом — каждый удар пульса отдавался в висках, как тяжёлый молоток по стеклу. Будильник надрывался, и я потянулась к нему почти на автомате, не открывая глаз. А потом моя рука наткнулась на что‑то твёрдое, тёплое… чужое.

Я с усилием разлепила веки и увидела Турбо. Он спал прямо тут, в сидячей позе, неловко скрючившись на краю кровати. Руки скрещены, плечи напряжены даже во сне, а лицо — такое серьёзное, будто и сейчас он был готов кого‑то защищать. И я вдруг поняла: он так и просидел всю ночь, не позволяя себе расслабиться, просто чтобы быть рядом.

С трудом дотянувшись, я выключила будильник. Сил не было даже на то, чтобы просто сесть. Мысли о школе, о шести уроках подряд, о том, что придётся натягивать форму, делать вид, что всё нормально, — всё это казалось невыносимым. Да и выходить на улицу с таким перегаром и опухшим лицом? Ни за что.

Я кое‑как дотянулась до телефона и написала маме, сочинив самую безобидную версию: мол, отравилась чем‑то, живот крутит, голова кружится. Мама тут же ответила коротким «Оставайся дома, попей чаю с мятой», и я почувствовала, как с плеч свалился ещё один тяжёлый камень.

Отложив телефон, я закрыла глаза, но вместо отдыха на меня обрушились воспоминания вчерашнего вечера. Картинка за картинкой: крики, слёзы, моё собственное упрямство, слова Тима, спокойный голос Билла, который предлагал танцевать… А потом — Турбо, его виноватый взгляд, его руки, сжимающие мои, и это тихое «я не хочу тебя терять». И самое страшное — то, что мы вроде как помирились, но ничего толком не обсудили. Всё повисло в воздухе, недоговорённое, тяжёлое.

Тут ко мне подскочил Рудди. Он ткнулся мокрым носом мне в шею, забрался на грудь и уставился преданными глазами, будто хотел сказать: «Ну наконец‑то ты проснулась, я тут чуть с ума не сошёл».

— Ты моя бусина, любимый, — прошептала я, стараясь говорить тихо, чтобы не разбудить Турбо. — Скучал, да?

Рудди радостно тявкнул, будто понял каждое слово.

Я сползла с кровати и пошла гулять с ним. На улице пахло осенью — сырой листвой, дождём, холодом. Мы прошлись совсем немного: мне хватало и этого, чтобы почувствовать, как свежий воздух хоть немного прочищает голову. Вернувшись, я поставила чайник, а потом быстро сбегала в душ. Тёплые струи смывали с кожи остатки вчерашнего безумия, и к тому моменту, когда я вышла, закутавшись в полотенце, мне действительно стало чуточку легче.

На кухне я устроилась с телефоном, листая ленту в ТикТоке, просто чтобы ни о чём не думать. И тут пришли сообщения от Крис.

«Ты как?»
«Почему не пошла в школу?»

Пальцы дрожали, пока я печатала ответ:
«Привет. Мне очень плохо. Даже голову поднять не могу. Вчера явно переборщила с алкоголем».

Ответ прилетел мгновенно:
«Это да. Но это не так важно, как то, что парни вчера кричали друг на друга. Когда ты потеряла сознание, Турбо будто чувствовал, когда приехать. А потом они с Тимом чуть не подрались, выясняя, кто виноват. В общем, веселуха».

Я усмехнулась сквозь усталость. «Да уж… Я в шоке со вчерашнего. Но знаешь, я не чувствую ни вины, ни жёсткого стыда».

«Тебе и не за что его чувствовать, — написала Крис. — Вчера ты просто показала себя с другой стороны, такой, какой даже я тебя не видела. За это не стыдятся».

«А Тим в школе?»

«Как ни странно, да. Я тоже еле живая, но не так, как ты. А сегодня ещё консультация с Давидом. Так что мне „весело“».

«Оу, уже есть план для его захвата? :D»

«Нет, буду действовать по ситуации. Ну ты же меня знаешь».

«Ладно, созвонимся позже или просто напиши».

«Оки, давай, Кир».

Я отложила телефон и почувствовала, как внутри что‑то чуть‑чуть отпустило. Хоть кто‑то не смотрел на меня с осуждением.

Через какое‑то время на кухню спустился Турбо. Вид у него был сонный, но в глазах читалась тревога — будто он каждую секунду проверял: «Она тут? С ней всё в порядке?»

— Доброе утро, — сказал он хриплым со сна голосом и сел рядом.

— Кому как, — буркнула я, не отрываясь от телефона. — Мне ужасно плохо, поэтому я не пошла в школу.

— Я так и знал, что не пойдёшь, — вздохнул он. — Говорят, вчера ты очень много выпила. Что пила?

— Сначала настойку, потом водку… — призналась я, слегка стыдясь, и опустила глаза.

Турбо тут же сжал кулак, будто хотел ударить по столу, но сдержался.

— Это моя вина, — процедил он.

— Наша, — тихо сказала я и накрыла его кулак своей ладонью. — Не надо всё тащить на себе.

Он наконец посмотрел мне прямо в глаза. И в этом взгляде было столько боли, столько раскаяния, что у меня защемило сердце. Но вместе с тем там было и что‑то ещё — спокойствие, которое приходило, когда мы наконец переставали прятаться друг от друга. Камень, который столько дней давил на грудь, будто треснул и рассыпался на мелкие кусочки. Стало легче дышать.

Я встала, налила ему кофе и поставила чашку перед ним.

И тут он вдруг сказал:

— Сегодня гонка с Эдом. В девять вечера.

— Помню… Но стоит ли? Осень, дождь, дорога скользкая…

— Да, — твёрдо ответил он. — Пусть Тим и Эд поймут, что мои слова о победе не были пустым звуком. Да и мне нужно… просто снова почувствовать, что я что‑то контролирую. Скоро турнир, это будет хорошая разминка.

Я хотела снова возразить, сказать, что мне страшно, что я не хочу его терять из‑за какой‑то гонки. Но в его голосе не было бравады. Была необходимость. И я поняла: если начну давить, он либо соврёт, что не поедет, либо уедет молча, а это будет ещё хуже.

— Кир, — он снова посмотрел на меня, серьёзно, без тени раздражения. — Я очень тебя люблю, правда. Дорожу тобой. Но прошу: не лезь в эти дела, ладно? Не пытайся меня отговорить, не ходи смотреть, не стой на обочине, переживая. Это моя зона, и я должен сам с ней разобраться.

В этих словах не было грубости — только забота. Он боялся не за себя. Он боялся, что я сломаюсь, если что‑то пойдёт не так.

Я медленно кивнула.

— Ладно, — прошептала я. — Но если ты разобьёшься… я тебе этого не прощу.

Уголок его губ чуть дрогнул в намёке на улыбку.

— Не разобьюсь, — пообещал он. — Я слишком много должен тебе объяснить, чтобы куда‑то исчезать.

Мы сидели так ещё несколько минут, слушая, как за окном шуршит дождь, как тихо тикают часы, как Рудди возится у двери, будто собирается снова тащить меня гулять. И впервые за долгое время мне казалось, что, несмотря на боль в голове, на тяжесть вчерашнего, на неопределённость впереди, мы наконец‑то начали говорить друг с другом по‑настоящему.

Турбо обхватил тёплую чашку обеими руками, будто пытался удержать в ней не просто кофе, а какое‑то равновесие. Он не торопился говорить, и я тоже молчала — не из упрямства, а потому что боялась, что если начну первой, слова опять польются не те, острые, обидные, а не те, что нужны сейчас.

— Я вчера много чего наговорил, — наконец тихо произнёс он, глядя не на меня, а куда‑то чуть в сторону, будто ему было легче признаваться, не встречаясь со мной взглядом. — И сделал ещё больше. Ушёл, не оглянувшись. Знал, что ты ждёшь, знал, как тебе тяжело, и всё равно ушёл. Потому что ревность эта внутри меня будто кипятком жгла, и я думал: если сейчас не выйду, просто взорвусь.

Я слушала и чувствовала, как эта его честность медленно снимает с меня ту броню, которую я надевала весь вечер. Не оправдывала, не перебивала — просто давала ему выговориться.

— А я… — начала я и осеклась, подбирая слова, чтобы не сделать больно снова. — Я не хотела, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Но когда ты ушёл, мне показалось, что это не про ревность даже. А про то, что я для тебя не настолько важна, чтобы остаться и поговорить. И я начала топить это чувство. Сначала одной стопкой, потом ещё… а потом уже не могла остановиться.

Турбо резко поднял глаза, и в них было столько боли, что у меня сжалось сердце.

— Ты важна, — твёрдо сказал он. — Больше, чем что угодно. Даже больше этих гонок, даже больше моего дурацкого эго. Просто я не умею по‑другому. Когда накрывает, я ухожу, чтобы никого не зацепить. А в итоге цепляю сильнее всего того, кого люблю.

Я потянулась и накрыла его руку своей.

— Тогда давай договоримся, — тихо, но чётко сказала я. — Если тебя снова начнёт накрывать — не уходи. Скажи: «Мне надо пять минут, я сейчас взорвусь». И мы эти пять минут просто посидим в тишине. Или ты выйдешь на улицу, но скажешь: «Я вернусь через пять минут». Но не исчезай. Потому что когда ты просто пропадаешь, я начинаю думать самое плохое.

Он кивнул, будто примеряя эти слова на себя, проверяя, сможет ли так.

— Пять минут, — повторил он. — Я смогу. И… если ты чувствуешь, что начинаешь тонуть в эмоциях, скажи мне. Не пей, не прячься в этом. Просто скажи: «Мне плохо». Я приеду. Даже если мы будем в ссоре, я приеду.

В груди что‑то дрогнуло — не от восторга, а от того, как просто и по‑взрослому это звучало. Никаких клятв «никогда больше», никаких обещаний, которые невозможно сдержать. Просто маленькие, реальные шаги, которые мы оба могли сделать.

— И насчёт Тима, — добавила я, осторожно, будто ступала по тонкому льду. — Он тоже не хотел, чтобы всё так вышло. Да, вы друг друга не переносите, да, вчера вы чуть не подрались. Но он пытался меня вытащить. Не идеально, не так, как надо, но пытался. Может, нам всем надо просто выдохнуть и не делать из этого войну.

Турбо нахмурился, и я видела, как ему тяжело это слышать. Но он не отмахнулся, не вспыхнул.

— Я не говорю, что мы с ним завтра станем лучшими друзьями, — сказала я, чуть улыбнувшись, чтобы смягчить слова. — Но пусть это будет не про «кто виноват», а про «мы все облажались, но Кира в порядке».

Он медленно выдохнул, будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Не буду лезть к нему с претензиями. Если он сам подойдёт — поговорим. Если нет — пусть будет так. Главное, чтобы с тобой всё было хорошо.

Я чуть наклонила голову, проверяя: а правда ли мы сейчас это обсудили, не осталось ли где‑то под поверхностью невысказанного. И поняла — осталось, конечно. Многое. Но сегодня мы вытащили самое острое, самое режущее. Остальное можно будет доставать по чуть‑чуть, когда станет легче.

— И ещё… — добавила я, чуть запнувшись, будто боялась, что он снова начнёт спорить, снова скажет «не надо, не переживай», и я опять останусь с этим страхом внутри, одна. — Твоя сегодняшняя гонка не будет давать мне покоя. Ты можешь что угодно сейчас сказать, но я приду и буду смотреть. Не смогу сидеть дома, пялиться в стену и гадать, всё ли с тобой в порядке. Пойми меня, пожалуйста.

Турбо замер на секунду, будто взвешивал каждое слово, а потом медленно кивнул. В его взгляде не было упрямства, не было попытки настоять на своём. Только тихое принятие.

— Ладно, хорошо, я понял, — спокойно сказал он. — Если тебе так будет легче — приходи. Я не хочу, чтобы ты сидела дома и сходила с ума от мыслей. Только обещай: стоять будешь там, где безопасно. Никаких обочин, никаких «я чуть поближе подойду». Договорились?

Я улыбнулась — слабо, но искренне, потому что это было именно то, что мне нужно: не запрет, не «не лезь», а «я тебя слышу».

— Договорились, — прошептала я и на секунду прикрыла глаза, чувствуя, как внутри становится чуть тише.

В этот момент на телефон пришло уведомление от мамы. Я машинально глянула на экран.

«Дочка, мы приехать сможем только во вторник, ты одна справишься?»

Пальцы сами быстро набрали ответ:
«Конечно, мамуль. Позвоните вечерком, ладно?»

Отложив телефон, я подняла глаза на Турбо.

— До вторника я тут одна, — сказала я, и в этих словах прозвучало не столько про одиночество, сколько про то, что сейчас мне хотелось, чтобы кто‑то был рядом. — Может, ты сегодня останешься со мной на ночь? — добавила чуть смущённо, глядя куда‑то в сторону, на узор на скатерти, лишь бы не встретиться с ним взглядом в эту секунду.

Он не стал тянуть, не стал делать вид, что ему надо подумать. Просто улыбнулся — так, что в уголках глаз появились лёгкие морщинки, и вся его обычная серьёзность вдруг рассыпалась в одну тёплую улыбку.

— Да почему бы и нет, — легко сказал он. — С удовольствием. Тогда я сейчас доеду до дома, возьму кое‑какие вещи.

— Хорошо, — кивнула я, чувствуя, как с плеч будто свалился ещё один тяжёлый камень. — А я пока тут приберусь, чтобы не сидеть среди хаоса.

— Ну иди ко мне тогда, — он чуть вытянул руку, подзывая меня к себе, и в этой улыбке было и озорство, и нежность, и эта его привычная уверенность, которая сейчас не давила, а просто согревала. — Поцелую тебя.

Я подошла, уткнулась лбом ему в плечо, вдыхая знакомый запах — немного парфюма, немного улицы, немного его самого. Он обнял меня крепко, но бережно, так, будто я была чем‑то очень хрупким, что он боялся сломать. И в этом объятии я наконец почувствовала: вчерашний вечер не стёрся, не исчез, но перестал быть тем, что тянет на дно. Теперь он был просто частью истории — не самой красивой, не самой лёгкой, но нашей.

Рудди, будто решив, что теперь всё точно хорошо, радостно запрыгал вокруг, тыкаясь носом то в меня, то в Турбо, словно хотел сказать: «Ну наконец‑то! Теперь можно просто жить дальше».

Я тихо рассмеялась, погладила пса по голове, потом снова посмотрела на Турбо.

— Иди собирайся, — сказала я. — А то ещё застрянешь в пробке, и я тут без тебя начну переживать раньше времени.

Он усмехнулся, чмокнул меня в макушку и поднялся.

— Буду через час, максимум полтора. И не вздумай за это время придумать себе новых поводов для волнения.

— Постараюсь, — улыбнулась я, провожая его взглядом до двери.

Когда за ним закрылась дверь, в квартире стало чуть тише, но не пусто. Наоборот, тишина теперь ощущалась по‑другому: не как одиночество, а как пауза перед чем‑то хорошим. Я посмотрела на Рудди, который тут же уселся у моих ног, преданно глядя на меня.

— Ну что, Бусина, — тихо сказала я, присаживаясь рядом с ним на корточки. — Есть у нас с тобой сегодня дело: навести порядок, чтобы вечером тут было спокойно. А потом… потом мы просто будем ждать.

И впервые за долгое время это «ждать» не казалось мне мучительным. Оно было просто частью дня. Частью того, что наконец становилось на свои места.

Тем временем в школе день тянулся невыносимо медленно. В коридоре гудела привычная суета: кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то торопился на следующий урок, будто от этого зависела вся его жизнь. Но Тим будто выпал из этого потока. Он стоял у окна, смотрел на серый асфальт, по которому стекали тонкие струйки дождя, и чувствовал, как внутри всё ещё скребёт это дурацкое, колючее чувство — будто он что‑то не доделал, не договорил, не удержал.

Крис подошла тихо, почти на цыпочках, будто боялась спугнуть его мрачное настроение. В руках она держала два стаканчика с горячим чаем — один протянула Тиму.

— Держи. Без сахара, как ты любишь.

Тим машинально взял стакан, даже не посмотрев на неё.

— Спасибо, — буркнул он и снова уставился в окно.

Крис не стала давить, не стала сразу засыпать вопросами. Просто встала рядом, тоже глядя на дождь, и какое‑то время они молчали. Но потом она всё‑таки не выдержала.

— Ты про Киру думаешь, да? — спросила она мягко, без упрёка, просто констатируя факт.

Тим чуть поморщился, будто от этого имени стало чуть больнее.

— А о чём ещё? — наконец ответил он. — Вчера я… ну, вёл себя как будто знаю, что делаю. А на деле просто метался, не понимая, как её остановить. И Турбо этот… появляется как гром среди ясного неба и сразу всё под себя подминает.

Крис чуть наклонила голову, будто взвешивала слова.

— Знаешь, — тихо сказала она, — Турбо не знает Киру с детства, они не из одной старой истории. Но между ними есть какая‑то странная связь — будто они говорят на одном языке, который остальным не разобрать. Он чувствует, когда она на грани, даже если она сама ещё не поняла. И это не про «давно знакомы», это про то, как сильно они друг на друга отзываются.

Тим нахмурился, будто пытался примерить эти слова на себя — и не мог.

— А я не отзываюсь, да? — горько усмехнулся он. — Я вижу, что ей плохо, и начинаю давить: «Пойдём, хватит, ты не в себе». Как будто правила какие‑то читаю вслух.

— Ты отзываешься по‑другому, — спокойно сказала Крис. — Ты не чувствуешь её на расстоянии, но ты не отворачиваешься. Когда она кричала, чтобы ты ушёл, — ты не ушёл. Ты стоял и держал эту линию, даже когда она пыталась её порвать. Это тоже связь, просто другая.

Тим сжал стакан чуть крепче, пластик тихо хрустнул.

— И что теперь? — спросил он, наконец повернувшись к Крис. В его голосе не было злости — только глухая, выматывающая усталость, будто каждое слово приходилось выдирать из груди. — Просто забыть, что мы чуть не подрались? Сделать вид, что всё нормально?

Крис пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что‑то хитрое, почти заговорщическое — и тут же это выражение сменилось вспышкой настоящего, обжигающего раздражения.

— А кто говорит про «забыть»? — резко бросила она, и голос её вдруг стал твёрдым, колючим. — Но можно попробовать… не воевать. Хотя бы ради Киры.

— Да нет! — Тим резко взмахнул рукой, будто хотел смахнуть с себя эти слова, как что‑то липкое и неприятное. — С этим человеком я не смогу просто спокойно общаться. Потому что он любит Киру, он с ней, а не я. Я хочу быть на его месте, понимаешь?! — Он почти выкрикнул это, и несколько ребят, проходивших мимо, обернулись, удивлённо покосившись на них. Тим не заметил. Ему было всё равно. — Я каждый день смотрю на неё и чувствую, как это разъедает изнутри.

— Да что ты говоришь?! — Крис чуть не сорвалась на крик, голос дрожал от возмущения. Она шагнула ближе, будто хотела встряхнуть его, заставить наконец увидеть правду. — А где ты был тогда, когда действительно был ей нужен? Кто не замечал её восемь лет, кто давал надежду, а потом снова сошёлся с Тиной, обманув её? Кто решал за неё всё, будто она вообще не имеет права голоса? Ты! Ты сам всё испортил! Твой тот поступок, когда ты окружил их ночью машинами и публично ударил Турбо, прикрываясь братом и своими ребятами… А он, заметь, до сих пор держится, чтобы за тот случай не убить тебя! Ты хоть понимаешь, сколько он проглотил, чтобы не разнести всё к чертям?

Тим побледнел. Он не отводил взгляда, но в его глазах читалась мука — будто каждое её слово било точно в старые, так и не зажившие раны.

— Я знаю всё это, — тихо, но с нажимом произнёс он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Знаю. И именно поэтому я хочу исправить. Не стереть прошлое, не переписать его, а хотя бы не быть тем, кто снова делает ей больно.

— А что, если Турбо — это просто её человек? — уже спокойнее, но не менее жёстко спросила Крис, глядя ему прямо в глаза, не давая спрятаться. — Что, если именно с ним она наконец чувствует, что её не ломают, не тянут в разные стороны, а просто… принимают?

— Нет, — твёрдо, почти сквозь зубы, ответил Тим. В этом «нет» была не бравада, а отчаянная, упрямая вера. — Её человек — это я. Может, я всё делал неправильно, может, я тысячу раз всё портил, но эта связь… она никуда не делась. Я чувствую её. Даже когда она смотрит сквозь меня.

Крис горько усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Твоя уверенность тут неуместна, — сказала она уже тише, но каждое слово всё равно падало, как тяжёлый камень. — После всего, что ты сделал, мой тебе совет: найди себе другую. Кира не последняя в твоей жизни, Тим, тебе всего семнадцать. У тебя впереди ещё столько всего, а ты готов сломать себе жизнь из‑за чувства вины и привычки считать её своей.

Тим резко выдохнул, будто из него разом выбили весь воздух. Он отвернулся, уставился на серый, мокрый асфальт за окном, и на секунду Крис даже испугалась, что сейчас он просто развернётся и уйдёт, хлопнув дверью, чтобы больше никогда не возвращаться к этому разговору.

Но он не ушёл.

— Ты где‑то права, — наконец глухо произнёс он, не поворачиваясь. — Если меня окончательно убьёт их любовь… если я увижу, что она по‑настоящему счастлива с ним, без оглядки на меня, без этого вечного «а что подумает Тим», — я отпущу её. В конце концов, я стану снова тем Тимом, но не для Киры, а для других. Для себя.

Крис медленно опустила плечи, и вся её злость вдруг осела, сменившись тихой, усталой грустью. Она подошла ближе и осторожно коснулась его плеча — не как подруга, которая хочет подбодрить, а как тот, кто просто признаёт: сейчас ему по-настоящему больно.

— Знаешь, — тихо сказала она, — самое трудное — не бороться за неё. Самое трудное — понять, когда нужно просто отойти в сторону и дать ей дышать.

Тим наконец повернулся к ней. В его глазах стояли непролитые слёзы — не от слабости, а от того, как тяжело было принять эту правду.

— Я пытаюсь, — прошептал он. — Честно. Я просто… не хочу быть тем, из‑за кого она снова начинает прятаться.

Крис кивнула.

ДОМА У КИРЫ

Я закончила уборку, и посмотрев на часы, что показывали 16:00, я опять пошл в душ, так как вспотела. Выйдя из душа я услышала из дома гул машины, это был Турбо. Этот гудок я узнаю из 1000 других. Я пришла в зал и разожгла камин.

В дом вошел Турбо , на левом плече висел рюкзак, и аромат его духов разнесся по всему дому. Я подошла к нему и поцеловала нежно в губы со словами :

-Наконец то ты приехал.

-Ух, поцелуй дал понять насколько ты соскучилась, ответил Турбо. -Ну что , можно мне принять душ?

-Еще спрашиваешь? Конечно иди, а я пока что то приготовлю покушать.

-Я подумал, может лучше заказать? Хочу больше времени пообнимать тебя, а не смотреть как ты у плиты соишь

-Ну хорошо, давай так.

-Я быстренько помоюсь и вместе выберем что заказать.

Турбо ушел , а я также сидела в телефоне, и тут листая ленту, наткнулась на пост Тима с фотографией и подписью :

-Время покажет кто временный, а кто навсегда.

Я сидела, уставившись в экран, и слова Тима будто царапали изнутри. «Время покажет кто временный, а кто навсегда». Пальцы сами собой сжали телефон, и на секунду мне захотелось просто швырнуть его куда‑нибудь в угол, чтобы не видеть этого, не чувствовать, как эти буквы впиваются в грудь.

Но тут из ванной донёсся шум воды, и этот привычный, успокаивающий звук будто выдернул меня из той ледяной воронки, куда меня тянуло от одного-единственного поста. Я медленно выдохнула, опустила телефон экраном вниз на диван, словно так он становился менее опасным, и подтянула к себе плед, который Турбо вчера небрежно скинул на спинку кресла. Пахло им — его запахом, чуть терпким, родным, и от этого становилось чуть легче.

Камин тихо потрескивал, выбрасывая короткие языки пламени, и в комнате медленно растекалось тепло — не только от огня, но и от мысли, что он здесь, за стеной, совсем рядом. Что не надо никуда бежать, никого догонять, ни с кем спорить. Просто подождать десять минут, пока он выйдет, и вместе листать меню доставки, смеяться над тем, как мы оба хотим пиццу, хотя обещали себе есть что‑то «нормальное».

Я снова покосилась на телефон, будто он мог сам по себе исчезнуть, если я буду смотреть на него достаточно долго. И вдруг поняла: я не хочу, чтобы этот пост управлял моим вечером. Не хочу, чтобы Тим, сам того не зная, забирал у меня эти минуты, которые я так ждала.

— Эй, — раздался голос Турбо из коридора. Он вышел, взъерошенный, с полотенцем на плечах, в простых джинсах и футболке, и выглядел так по‑домашнему, что у меня внутри что‑то тихо щёлкнуло, вставая на место. — Ты чего такая серьёзная? Опять в ленте какой‑нибудь апокалипсис?

Я слабо улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка получилась настоящей, а не натянутой.

— Да нет, — я махнула рукой, будто смахивая всё лишнее. — Просто наткнулась на что‑то… ненужное.

Турбо подошёл, сел рядом, притянул меня к себе, и я уткнулась носом ему в плечо, в ещё тёплую после душа ткань футболки. Он не стал выпытывать, не стал требовать рассказать, что там случилось — просто обнял крепче, давая понять, что если я захочу говорить — он выслушает, а если нет — мы просто посидим в тишине.

— Знаешь, — тихо сказала я, не поднимая головы, — иногда слова могут ударить, даже если человек не хотел. Просто потому что они попадают в самое слабое место.

Турбо чуть помолчал, потом легко коснулся губами моего виска.

— Тогда не давай им там оставаться, — спокойно сказал он. — Пусть ударят и уйдут. А здесь… здесь только мы, камин и какая‑нибудь огромная пицца с двойным сыром. Договорились?

Я кивнула, чувствуя, как напряжение, сковывавшее плечи, понемногу отпускает.

— Договорились, — прошептала я. — Давай просто выберем пиццу. И больше никаких драм сегодня.

Он усмехнулся, достал свой телефон, протянул мне.

— Выбирай любую. Хоть пять разных. Сегодня мы едим то, что хочется, и не думаем ни о чём лишнем.

И пока мы листали меню, смеялись над названиями и спорили, брать ли острые крылья, тот пост в ленте будто терял свою силу.

.

.

.

Через какое то мгновение мы уже сидели с пиццей , колой и смотрели какой то фильм про любовь. Мы его не выбирали а он нам просто случайно попался, и мы не стали его переключать. Рудди нагло просил пиццу, делал милые глазки и чуть скулил, чтобы разжалобить нас обоих. Два часа мы смотрели фильм, обнимались, пару раз целовались и в моей голове не было ничего негативного. Я просто наслаждалась моментом.