Кᴩᴀᴄᴋи ᴄᴇʍнᴀдцᴀᴛи

Мы сидели за столом, а в моей голове было лишь то, что произошло с Турбо. То, как он ушёл, даже не обернувшись — будто отрезал кусок вечера одним резким движением. Меня задело это до самого дна: он оставил меня тут одну, хотя мог бы просто сесть рядом, дать мне выдохнуть, сказать хоть что-то. Я снова и снова проверяла телефон, всматриваясь в экран так, будто силой воли могла заставить его зайти в сеть. Но там было пусто. Ни точки, ни галочки, ни намёка на жизнь. И от этого пустого экрана становилось ещё холоднее.

Тут я решила отвлечься, схватиться за любой разговор, лишь бы не оставаться наедине с этой тишиной.

— Крис, а что у вас с Эдом-то? Куда уходили? — голос прозвучал чуть хрипло, будто я долго молчала, и слова царапали горло.

— Ааа, да мы опять разболтались, — Крис улыбнулась, но улыбка вышла немного натянутой, будто она тоже чувствовала, как воздух в комнате стал тяжелее. — Он всё вопросики спрашивал про меня: что нравится, что нет…

— А как же Давид?

— Завтра вечерняя консультация, — она пожала плечами, будто это всё объясняло.

— Я поняла, — сказала я, но ничего не поняла. Просто кивнула, чтобы не молчать.

Я увлеклась алкоголем, цепляясь за него, как за временное обезболивающее. Не заметила, как начала сильно пьянеть: картинка становилась смазаннее, будто кто-то медленно крутил фокус на объективе, размывая края реальности. Голос звучал медленнее, будто слова плыли по воздуху, не торопясь долетать до ушей собеседников. Но настроение, странное дело, будто стабилизировалось — не стало легче, просто боль притупилась, спряталась под густым слоем хмеля.

Мы сидели той же компанией, но уже без тех девушек и Тони — и от этого стол казался слишком большим, а места вокруг — пустыми и холодными. Тим смотрел и внимательно наблюдал за мной, ловил каждый мой жест, каждую паузу. А я не замечала никого: мир сузился до экрана телефона, до воспоминаний о Турбо, до этого горького чувства, что меня бросили посреди разговора, посреди вечера, посреди жизни.

Я в очередной раз открыла чат с Турбо, набрала: «Ты где?», потом стёрла. Потом написала: «Можешь просто ответить?» — и снова стёрла, в последний момент, потому что гордость, даже пьяная, всё ещё цеплялась за остатки достоинства.

— Кир, ты как? — Тим подсел ближе, голос его звучал тихо, осторожно, будто он боялся спугнуть меня одним резким словом. — Сильно поругались с Турбо?

— Он уехал, — сказала я пустым тоном, глотая очередную стопку. Водка обожгла горло, но не согрела. Совсем.

— Он оставил тут тебя одну? Просто из-за той формальности?

Я подняла на него глаза — и в этот момент всё внутри взорвалось. Не просто обида, а целая лавина: восемь лет ожидания, разговоров, надежд, которые я складывала, как хрупкие стеклянные фигурки, а теперь они падали и разбивались одна за другой.

— Для него это не формальность! — голос сорвался, стал громче, чем я хотела. — Он знает, что я тебя ждала восемь лет. Он знает всё. Знает, как это было тяжело, знает, сколько раз я себя уговаривала, что ещё чуть-чуть — и всё наладится. И всё равно просто взял и ушёл. Это из-за ТЕБЯ!

Я почувствовала, как эмоции берут верх, накатывают горячей волной, сметая все барьеры. Хотелось кричать на Тима, выплеснуть на него всю эту боль, всю усталость, всю горечь. Хотелось даже ударить его — не чтобы причинить боль, а чтобы почувствовать хоть что-то реальное, твёрдое, настоящее. Алкоголь открыл мои закрытые стороны, снял замки, которые я вешала годами.

— ИЗ-ЗА ТЕБЯ ВСЁ! — снова крикнула я и с такой силой швырнула стопку на стол, что она разбилась на мелкие осколки, разлетевшись по скатерти, как крошечные острые звёзды. Звон был резким, пронзительным, он на секунду перекрыл все остальные звуки в зале. Официант тут же подошёл, начал быстро и молча сметать осколки, будто хотел стереть и сам момент, как пятно, которое портит картину вечера.

— Кир, ты чё? — Эд подался вперёд, голос его прозвучал удивлённо и немного испуганно. Он сидел рядом с Крис, и на его лице читалось искреннее непонимание — будто он не мог поверить, что эта вспышка вышла из меня, из той самой Киры, которая обычно старалась всё сгладить, всё уладить.

— ТЫ ВООБЩЕ НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ, ОТВАЛИИИИ! — выкрикнула я, отшатываясь от любого возможного прикосновения, от любой попытки подойти ближе. Мне казалось, что если кто-то сейчас дотронется до меня, я просто рассыплюсь на те же мелкие осколки, что лежали на столе.

В зале стало тихо. Не та уютная тишина, когда все просто молчат, слушая друг друга, а напряжённая, звенящая, будто пространство замерло в ожидании, что будет дальше. И в этой тишине я вдруг почувствовала, как сильно дрожат мои руки.

Я даже не успела понять, что происходит — всё случилось в одну секунду. Вот я сижу, сжимаю кулаки, пытаюсь удержать внутри эту обжигающую злость, а в следующий миг меня уже рывком поднимают, переворачивают, и мир вдруг становится вверх тормашками.

— Ты что творишь?! Пусти! — выкрикнула я, но собственный голос прозвучал как-то чуждо, будто кричал кто-то другой, а я только слушала со стороны. Я забила ногами, попыталась схватиться за что-нибудь твёрдое, за край стола, за скатерть — хоть за что, лишь бы остаться там, где всё было хоть немного понятно. Но пальцы скользнули, сбив ещё пару бокалов; они звякнули, и этот звук на секунду будто остановил время. А потом время снова рванулось вперёд — и меня уже несли.

В голове мелькнуло: «Все смотрят». Я не видела лиц, но кожей чувствовала этот коллективный шок — будто воздух в зале стал гуще, тяжелее, будто каждый из ребят задержал дыхание. Крис, наверное, так и застыла с приоткрытым ртом. Эд, скорее всего, смотрел круглыми глазами, не веря, что это происходит на самом деле. Даже официант, который только что сметал осколки моей вспышки, замер с совком в руке. Я почти видела эту картину: все как по команде повернулись к нам, и в этом повороте было столько удивления, что оно почти обжигало.

Двери ресторана распахнулись, и холодный воздух ударил в лицо, как пощёчина. Меня поставили на тротуар, но Тим тут же удержал за плечи — крепко, без лишней силы, но так, что вырваться по-настоящему не получилось бы, даже если бы я вдруг захотела.

Я дёрнулась, попыталась шагнуть в сторону, но каблук скользнул по мокрому асфальту, и земля будто ушла из-под ног. На секунду я почувствовала эту пугающую невесомость падения — и тут же его руки снова оказались на моих плечах, уже не жёстко, а так, чтобы я просто не упала.

— Отпусти меня! — снова крикнула я, но теперь в голосе не было прежней ярости. Там появилась дрожь — та самая, которую я так старательно прятала весь вечер. — Ты не имеешь права так со мной…

— Имею, — перебил он спокойно, но в этом спокойствии была такая твёрдость, что спорить казалось бессмысленным. Он смотрел мне прямо в глаза, не отводя взгляда, будто хотел, чтобы я увидела: он не издевается, не играет, не пытается меня унизить. — Потому что если я оставлю тебя там ещё на пять минут, ты либо разобьёшь весь зал, либо сама сломаешься. А я этого не хочу.

Эти слова ударили куда-то глубоко, туда, где злость уже начинала рассыпаться на мелкие осколки, совсем как та стопка на столе. Я хотела снова закричать, хотела оттолкнуть его, доказать, что я справляюсь, что мне не нужна эта его забота.

Холодный воздух пробирался под одежду, отрезвляя, смывая хмельную пелену, и вместе с ней уходила та искусственная уверенность, которая держала меня на ногах весь вечер. Оставалась только усталость — тяжёлая, липкая, давящая. И обида, такая большая, что её было почти физически тяжело нести.

— Я не хочу говорить, — прошептала я, опуская глаза, чтобы не видеть его взгляда, который, казалось, видел слишком много. — Я вообще ничего не хочу.

Тим не стал спорить. Не стал заставлять. Просто чуть ослабил хватку, но не отпустил совсем — будто давал понять: я могу не говорить, могу молчать, могу злиться сколько угодно, но прямо сейчас он не даст мне упасть.

Я рванула обратно, будто там, в тёплом свете зала, могла спрятаться от всего, что навалилось снаружи. Ноги немного заплетались, но я упрямо держала спину прямо — будто если сгорблюсь хоть на сантиметр, то просто рассыплюсь.

— Я хочу продолжить пить, — бросила я, направляясь к двери, и в этом желании было не веселье, а какая-то отчаянная надежда: может, если налью ещё, мысли перестанут царапать изнутри.

— Тебе уже хватит, реально, — Тим шагнул следом и схватил меня за руку. Его пальцы легли крепко, но не грубо — и от этого стало только злее.

Я резко обернулась, и мой взгляд, наверное, мог бы прожечь дыру в чём угодно. Сначала я уставилась на его руку, будто она была чем-то чужим, вторгшимся в моё личное пространство, потом подняла глаза на него.

— Ты кто? Кто вы все такие, чтобы решать, что мне делать? — голос сам собой становился громче, срывался на хрипотцу. — Вы видите во мне игрушку? Что, можно крутить, вертеть, таскать по улице, а потом ещё и запрещать? Я сказала, что хочу веселиться! Убери руку свою!

Я дёрнула руку так резко, что даже сама чуть не потеряла равновесие. Но удержалась. И пошла обратно, чеканя шаги, будто каждый из них должен был доказать: я сама себе хозяйка.

Когда я зашла в зал, там было уже не так людно. Почти все разошлись по углам, перешёптывались, бросали на меня косые взгляды. А за дальним концом стола всё так же сидел тот самый незнакомый парень — тот, что весь вечер не проронил ни слова. Он просто пил, смотрел, будто впитывал каждую сцену, как чёрно-белую фотографию.

Не глядя ни на кого, я плюхнулась на стул, схватила бутылку водки, плеснула в стакан — руки уже подрагивали, но я не хотела этого замечать. Потом крикнула официанта, он тут же подошёл, принёс запивку, и всё пошло по накатанной.

Молча я пила. Сначала каждый глоток был как удар — горький, обжигающий, заставляющий морщиться. Потом тело привыкло, и я будто вошла во вкус, стала пить размеренно, с короткими паузами, чтобы не стало совсем плохо. Не ради удовольствия, а ради этой тупой, ровной пустоты, которая понемногу накрывала голову, глушила мысли.

— Привет, — раздался спокойный, мягкий голос. Незнакомец чуть наклонил голову, глядя на меня без осуждения, без любопытства, просто… по-человечески. — Что за повод такой — пить вот так водку?

Я подняла на него мутный взгляд. Хотелось огрызнуться, сказать что-то резкое, чтобы он отстал. Но вместо этого выдохнула:

— Не хочу слышать свои мысли в голове. Вот и всё-ё-ё, — протянула я, и голос звучал тяжело, будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя по капле. — А ты что молчал весь вечер, даже не познакомился?

Он чуть улыбнулся — не насмешливо, а как будто немного виновато.

— Я просто не мог решиться заговорить. Меня зовут Билл. А тебя, как я понял, Кира, да?

— Приятно познакомиться, — пробормотала я, и даже в этом пьяном, неуклюжем «приятно» вдруг не было злости. Просто констатация факта.

Билл чуть подвинул свой стакан в сторону, освобождая место на столе, будто показывая: я здесь, я не собираюсь тебя судить. Потом чуть наклонился вперёд, и в его голосе появилась лёгкая искра, будто он пытался осторожно пробиться сквозь мою броню.

— У меня есть идея получше выпивки, чтобы отвлечься.

Я хмыкнула, хотела снова потянуться к бутылке, но он мягко, но уверенно накрыл её ладонью, не убирая, просто останавливая на секунду.

— Танцевать, естественно, — продолжил он, будто это было самое очевидное решение на свете. — Отдай свои эмоции в ноги и на танцпол. Тебе будет легче. Не надо их держать внутри, пусть они уйдут в движение.

Я замерла, глядя на его ладонь поверх бутылки. В груди всё ещё кипела обида, злость на Тима, боль из-за Турбо, усталость, которая тянула вниз. И вдруг эта простая мысль — про танец — показалась странно правильной. Не потому, что я хотела веселиться, а потому, что в танце можно было не думать. Можно было просто чувствовать.

— Возможно, ты прав, — тихо сказала я, и в этих словах не было уверенности, но впервые за вечер в них не было и яда.

Билл улыбнулся чуть шире, убрал руку с бутылки и вместо этого протянул мне ладонь.

— Тогда пойдём. Не обязательно быть лучшей на танцполе. Просто двигайся. Пусть тело сделает то, что голова пока не может.

Я посмотрела на его протянутую руку. Ещё минуту назад я бы оттолкнула её, крикнула, что не нуждаюсь ни в чьей помощи. Но сейчас… сейчас мне вдруг захотелось просто перестать быть одной в этой буре.

Медленно, будто проверяя, не исчезнет ли это ощущение, я положила свою ладонь в его. И позволила ему увести меня туда, где музыка могла заглушить даже самые громкие мысли.

Я шла к танцполу, и с каждым шагом будто сбрасывала по одному тяжёлому камню с плеч. Ноги немного заплетались — то ли от выпитого, то ли от того, что земля под ними всё ещё казалась неустойчивой. Я не смотрела по сторонам, не хотела видеть ни удивлённые лица, ни сочувствующие взгляды. Пусть смотрят. Пусть думают что хотят. Сейчас мне было важно только одно — чтобы музыка забила собой всё остальное.

Когда я встала посреди танцпола, на секунду замерла. В голове всё ещё крутились те самые слова, которые я не могла ни забыть, ни простить: и про Турбо, и про Тима, и про все эти восемь лет, что я будто держала дыхание в ожидании чего-то. Но потом бас ударил так низко и сильно, что отозвался где-то в груди, и я вдруг поняла: не надо сейчас думать. Надо просто двигаться.

Я закрыла глаза и позволила ритму вести меня. Плечи дёрнулись в сторону, потом вперёд, как будто я пыталась стряхнуть с себя эту тяжесть, словно капли дождя после ливня. Шаг, ещё шаг — немного сбивчиво, не в такт, но потом тело само начало ловить ритм, будто вспоминало, как это — просто быть в моменте, без планов, без ожиданий, без боли.

Каждое движение становилось чуть свободнее. Я не танцевала для кого-то, не старалась выглядеть красиво. Я танцевала, чтобы вытрясти из себя эту обиду, чтобы она уходила через кончики пальцев, через каждый поворот, через каждый выдох. И с каждым движением становилось чуть легче — не до конца, не навсегда, но хотя бы на эти несколько минут.

Краем глаза я заметила, что Билл остался у барной стойки. Он не пошёл за мной, не пытался быть рядом, не тянул меня обратно в разговоры. Просто стоял, слегка облокотившись, и время от времени поглядывал в мою сторону — но не так, будто следит, а будто просто хочет убедиться, что со мной всё в порядке. И от этого его спокойного, ненавязчивого присутствия становилось не так одиноко.

Цветные огни скользили по залу, падали на кожу тёплыми и холодными вспышками, смешивались с музыкой, с дыханием, с этим странным чувством, когда ты одновременно и разбита, и жива. Я продолжала двигаться, и в какой-то момент поняла, что впервые за вечер не пытаюсь удержать всё внутри. Я отдавала это танцполу — всю эту боль, всю усталость, всю злость. Пусть уходят. Пусть растворяются в ритме.

В какой‑то момент я вдруг почувствовала, что танцы будто вытянули из меня все эмоции — не до конца, конечно, но эта острая, режущая боль стала тише, будто кто‑то убавил громкость. Я поплелась обратно в тот сектор, села за стол. Больше не хотелось пить. Вообще ничего не хотелось. Только чтобы этот вечер наконец закончился.

Я открыла телефон, пальцы дрожали, и я никак не могла попасть по экрану. В груди всё сжималось в тугой узел: я так надеялась увидеть там хоть одно сообщение от Турбо. Но вместо этого выскочило уведомление от Тима: «Выходи на улицу, я отвезу тебя домой».

И тут я поняла: отказываться нет смысла. Я и правда была не в том состоянии, чтобы вызвать такси, не то что доехать. Натянула куртку, оглядываясь по сторонам, будто надеялась, что Крис появится из ниоткуда. Проверила туалет — её там не было. Обошла сектора — ни следа. Тогда я еле‑еле набрала её номер.

Гудки звучали как приговор. С каждым из них меня всё сильнее грызла вина: я ведь толком и не общалась с ней весь этот вечер, всё крутилось вокруг моих обид, моих переживаний. А она всё равно была тут, рядом… И ещё эта мысль про Эда, про то, что она с ним, и мало ли что у него на уме, — она царапала изнутри, не давала покоя.

Но вот Крис наконец взяла трубку.

— Алло?

— Крис, ты где? Я собираюсь поехать домой.

— Я на улице, рядом с Тимом и Эдом. Выходи.

Я сорвалась с места и почти побежала к выходу. Хотелось просто оказаться дома, забраться под одеяло и уснуть, чтобы проснуться уже в другом дне, где не будет этой усталости — ни моральной, ни физической.

Когда я вышла на улицу, то увидела их троих у машины Эда. Холодный воздух ударил в лицо, но даже он не мог прогнать эту вялую, тяжёлую сонливость, которая наваливалась всё сильнее. Я подошла к ним, чувствуя себя какой‑то неуклюжей, потерянной, с этим полупьяным, растерянным взглядом, который, наверное, выдавал всё без слов.

Крис тут же бросилась ко мне.

— Кир, что случилось? Что случилось, родная моя?

От этих слов по телу будто пробежало тёплое, тихое тепло — такое редкое сейчас, такое нужное. Я почувствовала, как внутри что‑то чуть‑чуть оттаивает.

— Я всё расскажу тебе, но не сейчас, — ответила я с натянутой улыбкой, а потом просто обхватила её руками и прижала к себе крепко‑крепко, будто из последних сил цепляясь за эту единственную надёжную вещь в этом вечере.

— Щас мы докурим и поедем, — буркнул Эд, втягивая дым сигареты.

Тим стоял чуть в стороне, и я ловила его взгляд боковым зрением. Он будто хотел что‑то сказать, но не решался. А мне сейчас вообще ни до чего не было дела.

И вдруг… всё поплыло. Голова закружилась так резко, будто кто‑то дёрнул мир за край и перевернул вверх дном. Ноги подкосились, стали ватными, чужими. Я метнулась к машине и вцепилась в капот, как в единственную точку опоры, которая могла удержать меня на этом свете. Пальцы впились в холодную поверхность, ногти чуть ли не скребли по металлу.

Все вокруг будто сорвались с места одновременно.

— Кир, Кир, ты чего? Эй?! — кричал Тим, голос его звучал где‑то далеко и близко одновременно, как будто сквозь воду.

С каждой секундой глаза тяжелели, веки наливались свинцом, и я уже не могла их держать открытыми.

Секунда. Мгновение.

И всё погасло.

А потом, сквозь эту чёрную тишину, прорвался резкий, громкий рёв мотора. Такой знакомый, такой характерный — я бы узнала его даже в беспамятстве. К клубу подлетел спортивный автомобиль с оглушительно громким глушителем, затормозил с визгом шин. Дверь распахнулась, и из машины вылетел Турбо. Он пробежал несколько шагов, увидел эту картину — меня на руках у Тима, растерянных ребят вокруг — и будто весь мир для него сжался в одну точку.

Он подлетел к нам молниеносно, глаза горели, лицо исказилось от страха и ярости одновременно.

— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?! — крикнул он, выхватывая меня из рук Тима и прижимая к себе так крепко, будто хотел своим теплом вернуть меня обратно.

— Она перепила, — тихо ответил Тим, опустив глаза, и в его голосе не было ни злости, ни оправданий — только тяжесть.

— Ищите нашатырь! — рявкнул Эд, обращаясь к Крис. — Он в клубе у официантов. Давай бегом!

— ВЫ ПРИДУРКИ СОВСЕМ?! — Турбо почти кричал, и в этот раз он был злым как никогда. Голос его дрожал от напряжения. — Тим, ты не видел, что она пьёт? Не мог остановить? Где была Крис, её подруга?!

— А где ты‑то тогда был?! — не выдержал Тим, вскидывая голову, и в его глазах вспыхнула такая же боль, такая же ярость. — Это в первую очередь твоя вина! Ты знал, как ей тяжело, знал, что она на грани… и просто ушёл!

Турбо на секунду замер, будто эти слова ударили его прямо в грудь. Он посмотрел на меня, на моё бледное лицо, на то, как безвольно лежат мои руки, и вся его злость вдруг рассыпалась, сменившись чем‑то гораздо страшнее — беспомощностью.

— Просто… найдите нашатырь, — прошептал он, прижимая меня к себе чуть крепче, будто боялся, что если ослабит хватку хоть на миг, я просто исчезну. — Пожалуйста.

Турбо не успел даже выдохнуть после своего «пожалуйста» — слова Тима ударили точно в незажившую рану, и ярость снова взметнулась внутри, горячая, колючая, почти слепящая. Он чуть крепче прижал к себе Киру — не чтобы удержать, а чтобы самому не сорваться, не швырнуть кулаки в лицо тому, кто стоял напротив с этим своим упрямым, обвиняющим взглядом.

— Моя вина? — процедил Турбо, голос стал низким, опасным, будто каждое слово приходилось выдирать из груди. — А ты, значит, весь вечер был таким заботливым? Сидел, смотрел, как она стакан за стаканом опрокидывает, и думал: «Пусть выговорится, пусть сорвётся — мне же спокойнее»? Ты же знал, что она на взводе. Знал, что после нашего разговора ей вообще нельзя было оставаться одной. Но ты просто… наблюдал.

Тим шагнул вперёд, сжав кулаки, но тут же одёрнул себя, будто напоминая, что сейчас не время для драки. Только глаза горели, тёмные, злые.

— Наблюдал? — он почти выплюнул это слово. — Да я пытался её вытащить, пока ты гордо уходил в закат, делая вид, что тебе важнее сохранить лицо, чем её не сломать. Ты всегда так: сначала наворотишь дел, потом исчезаешь, а остальные разгребай. И теперь ты приезжаешь на своём спорткаре, как герой, чтобы всех поучать? Серьёзно?

Эд резко шагнул между ними, выставив руки вперёд, будто пытался удержать две надвигающиеся грозы, пока они не столкнулись.

— Да вы оба сейчас не о том! — рявкнул он, голос звучал жёстко, непривычно властно. — У неё пульс слабый, она без сознания, а вы тут выясняете, кто больше виноват? Крис, ты нашла нашатырь?

Крис выскочила из дверей клуба, пальцы дрожали, в руке был маленький пузырёк.

— Вот, нашла! — она метнулась к Турбо, протянула нашатырь. — Держи, поднеси аккуратно…

Турбо кивнул, не сводя взгляда с Киры, и поднёс ватку к её носу. На секунду всё вокруг будто замерло: ни криков, ни обвинений, только этот тихий, напряжённый момент, когда все ждали, что она сделает вдох, моргнёт, вернётся.

Кира дёрнулась, резко втянула воздух и распахнула глаза, будто вынырнула из тёмной воды. Взгляд был мутным, растерянным, но живым. Она попыталась приподняться, но Турбо удержал её, не давая резко встать.

— Тихо, тихо… — прошептал он, и вся его злость куда-то исчезла, сменившись чем-то хрупким, почти испуганным. — Ты в порядке? Скажи что-нибудь.

Кира моргнула, посмотрела на него, потом перевела взгляд на Тима, на Крис, на Эда — и в её глазах читалось столько усталости, что даже воздух вокруг будто стал тяжелее.

— Я хочу домой, — прошептала она, голос был хриплым, чужим. — Просто отвезите меня домой.

И тут Тим, не глядя на Турбо, шагнул ближе, но остановился, будто не зная, имеет ли право подойти.

— Я могу отвезти, — тихо сказал он. — У меня машина тут, недалеко.

Турбо крепче сжал её руку, будто боялся, что если отпустит, она снова ускользнёт в эту чёрную пустоту.

— Нет, — резко ответил он, и в этом «нет» не было желания победить, не было спора — только страх потерять её снова. — Я её отвезу. Я… я должен.

Тим поднял на него взгляд, и в нём не было прежней ярости — только горькое понимание, смешанное с обидой.

— Ты всегда забираешь то, что не можешь удержать, — тихо произнёс он, так, что услышала только Кира, и отвернулся, уйдя в тень, где ночной воздух казался чуть прохладнее и не так душил.

Кира закрыла глаза, прижалась лбом к плечу Турбо, и прошептала, так тихо, что, кажется, никто, кроме него, не расслышал:

— Почему вы все делаете мне больно… даже когда пытаетесь помочь?

Турбо замер, будто эти слова пронзили его насквозь. Он ничего не ответил — просто крепче обнял её и понёс к машине, а за их спинами осталась эта звенящая тишина, в которой висели невысказанные обиды, упущенные моменты и вопрос, на который никто не знал ответа.

Турбо гнал к моему дому на такой скорости, что казалось, будто он пытается обогнать собственные мысли. В его голове снова и снова крутилась одна и та же фраза: «Я никогда больше не оставлю тебя одну». Он то и дело бросал на меня короткие, тревожные взгляды — будто боялся, что стоит ему хоть на секунду отвести глаза, как я снова исчезну, растворюсь в этой тяжёлой, пьяной полутьме.

Когда мы наконец доехали, он тут же подхватил меня на руки и понёс прямо в комнату. В голове скребло, будто кто-то тёр там наждачкой или тем самым пенопластом, о котором я думала, — каждый шаг отдавался в висках тупой, настойчивой болью. К горлу подкатывала тошнота, и я понимала: это расплата за то, что пыталась заглушить чувства.

Я попыталась приподняться, чтобы дойти до шкафа и достать пижаму — хотелось просто поскорее скинуть с себя эту вечернюю тяжесть, стать хоть чуточку ближе к нормальному состоянию. Но Турбо тут же мягко, но твёрдо усадил меня обратно на кровать.

— Я достану, — тихо сказал он, будто боялся своим голосом сделать мне ещё больнее. Он нашёл пижаму, аккуратно положил её рядом, а потом вышел из комнаты, давая мне время и пространство, чтобы переодеться.

Через пару минут он снова зашёл. И тут же следом ворвался Рудди — мой пёс, виляя хвостом так, будто пытался размахивать им сразу во все стороны. Он радостно тявкнул, прыгнул было ко мне, но тут же замер, будто почувствовал: сегодня не до игр. Подошёл, ткнулся мокрым носом мне в ладонь и остался стоять рядом, будто хотел просто быть тут, рядом, как ещё одна тихая опора.

Турбо стоял у кровати, опустив плечи, и выглядел таким растерянным, каким я его никогда не видела. Обычно он был резким, уверенным, даже упрямым, а сейчас будто весь сжался, стараясь не занимать слишком много места.

— Кир, прости, пожалуйста, — начал он, и голос его звучал непривычно тихо, без привычной твёрдости. Он не смотрел мне в глаза, будто боялся увидеть в них ту самую обиду, которая могла бы его добить. — Прости за ту вспышку ревности, за то, что оставил тебя и не писал. Я так сожалею об этом.

Он взял мои руки и сжал их в своих, а потом, будто не зная, как ещё показать, насколько ему жаль, стал осторожно касаться губами каждого сантиметра моих пальцев, моих рук — словно хотел поцелуями стереть всё то, что натворил. И я чувствовала это тепло, чувствовала, как в его пальцах дрожит стыд и страх потерять меня.

— Я… я не хочу тебя терять, правда, — прошептал он, и в этом признании не было ни бравады, ни попыток оправдаться. Только чистая, голая правда.

— Ты меня тоже прости, — прошептала я, чувствуя, как последние остатки сил покидают меня. Я упала на подушки, и тяжесть всего вечера наконец-то накрыла меня целиком. Голова гудела, тело было чужим и непослушным, а внутри всё ещё шевелилась обида, но сейчас она уже не жгла, а просто лежала тяжёлым грузом. — Я просто… я так устала.

Турбо укрыл меня пледом, стараясь не делать резких движений, будто я была из стекла и могла рассыпаться от любого неловкого касания. Он уже было повернулся, чтобы тихо выйти и дать мне уснуть, оставить меня наедине с этой болью и тишиной.

Но я остановила его одной фразой, которую вытолкнула из себя, цепляясь за него, как за последнюю опору:

— Не уходи снова…

Он замер на полпути, рука застыла на дверной ручке. Потом медленно повернулся, и в его глазах я увидела целую бурю: облегчение, вину, нежность и страх. Он подошёл, сел на край кровати, не ложась, не нарушая границ, просто оставаясь рядом. Взял мою руку, положил себе на колено, накрыл своей ладонью — и остался так сидеть.

Рудди тихонько улегся у моих ног, уткнулся носом в одеяло. В комнате стало тихо — не пусто, а по-настоящему тихо, как бывает, когда рядом тот, кто не станет давить словами, а просто посидит и подождёт, пока тебе станет чуть легче.

И в этой тишине, сквозь боль и тошноту, сквозь усталость и обиду, я вдруг почувствовала, что, возможно, сегодня мне не придётся быть одной. И этого было достаточно, чтобы наконец позволить себе закрыть глаза.