11
Тёма всё ещё стоял в дверях, переводя взгляд с одного на другого. В гараже повисло тяжёлое, наэлектризованное молчание. Командная гонка — это не просто скорость. Это абсолютное доверие. Это когда ты идёшь бампер в бампер на двухстах километрах в час, и твой напарник должен перекрывать твою слепую зону, подставлять «воздушный мешок» или блокировать противника, рискуя собственной машиной.
Лея медленно положила гаечный ключ на верстак. Её взгляд был прикован к Грише.
— Гром не просто так это предложил, — тихо сказала она. — Его напарник, Макс, гоняет с ним пять лет. Они понимают друг друга без слов, по малейшему движению корпуса. А мы? Мы только неделю назад перестали пытаться выкинуть друг друга с трассы.
Гриша сделал шаг к ней, сокращая расстояние. Тёма деликатно кашлянул и, пробормотав что-то про «пойду проверю давление в шинах», быстро исчез за дверью.
— А разве не в этом наш кайф, Ясенева? — Гриша в упор смотрел в её глаза. — Мы ненавидим друг друга так сильно, что изучили каждое движение соперника до автоматизма. Я знаю, когда ты пойдёшь в занос, ещё до того, как ты тронешь ручник. Ты знаешь, когда я нажму на газ. Мы — идеальная команда именно потому, что мы — враги.
Лея горько усмехнулась, сокращая последние сантиметры между ними. Она схватила его за воротник футболки, притягивая к себе.
— Твоя логика, Ляхов—она такая же уродская, как твоё самомнение. Это самоубийство.
— Значит, это будет самое красивое самоубийство в истории Киевского шоссе, — прошептал он, обхватывая её талию и прижимая к себе. — Так что? Ты в деле, босс? Или испугалась, что твой помощник окажется быстрее тебя в паре?
Лея впилась взглядом в его губы, чувствуя, как внутри всё закипает — смесь азарта, опасности и того самого чувства, которое они оба упорно называли ненавистью.
—Убила бы тебя за то, что ты всегда знаешь, на что нажать, чтобы я согласилась.
Она резко отстранилась и крикнула в сторону двери:
— Тёма! Передай Грому — мы в деле. Суббота, два часа ночи. Но если мы разобьём машины, я лично придушу Ляхова его же шваброй.
Из-за двери донеслось радостное: «Принято!».
*
Остаток дня и всю следующую ночь они провели в гараже. Подготовка к командному заезду требовала идеальной настройки обеих машин. Они работали как проклятые. Гриша помогал Лее с форсунками на её «Сильвии», она настраивала электронику на его «Порше», чтобы машины работали в одном ритме.
Около трёх часов ночи, когда работа была почти закончена, они сидели на полу ангара, прислонившись к колесу «Сильвии». Вокруг царил хаос: разбросанные инструменты, пустые банки из-под энергетиков и запах свежего масла.
Лея устало откинула голову на плечо Гриши. Её руки были в мазуте, на лице — полоса от смазки.
— Знаешь, — тихо произнесла она, — я ненавижу то, как ты смотришь, когда сосредоточен. У тебя такое лицо... будто ты решаешь судьбу мира, а не затягиваешь болты на поддоне.
Гриша повернул голову, касаясь носом её виска.
— А я ненавижу, как ты пахнешь, Ясенева. Этим дурацким бензином и металлом. Это самый возбуждающий запах, который я когда-либо чувствовал. Ненавижу тебя за то, что теперь любая другая женщина кажется мне пресной и скучной.
Лея повернулась к нему, её губы оказались в паре миллиметров от его.
— Ты испортил мою тихую жизнь в этом гараже. Ты — ходячая катастрофа.
— И ты собираешься лететь в этой катастрофе на скорости за двести в одной связке со мной, — он накрыл её ладонь своей. — Признайся, тебе это нравится больше, чем тишина.
— Сука,ты прав, — прошептала она.
Они сидели в полумраке, два гонщика, два соперника, связанные странной нитью, которая была крепче любого контракта. Завтра им предстояло доказать Грому и всей Москве, что их «ненависть» — это самая мощная энергия на трассе.
— Иди ко мне, — хрипло произнёс Гриша, увлекая её в глубокий, жадный поцелуй, который в очередной раз подтверждал: их война только начинается, и капитуляция не входит в планы ни одного из них.
Продолжение следует...