Не отвечай

Я купил его в субботу, на блошином рынке у стадиона. Не потому, что коллекционирую старую технику, и не потому, что разбираюсь в плёнке, — просто заметил его на развале среди керосиновых ламп и эмалированных кружек, и что-то внутри дёрнулось: моё. «Зенит-Е», чёрный, потёртый до латуни на углах, с родным объективом «Гелиос-44». Продавец — старик в вязаной жилетке, с бельмом на левом глазу и пальцами, будто скрученными артритом, — посмотрел на меня так, словно ждал именно меня.

— Рабочий? — спросил я, вертя камеру в руках.

— Ещё как, — прошамкал он. — Только там плёнка внутри, чужая. Не засвечена, кажется. Хочешь — прояви.

Я поторговался для виду, отдал три сотни и сунул фотоаппарат в рюкзак. Старик, протягивая мне потёртый кожаный чехол, вдруг добавил:

— Ты с ним поаккуратней. Он снимает не то, что видишь.

Я не придал значения — мало ли что болтают старики на барахолках. Дома достал камеру, осмотрел. Внутри и правда стояла кассета с плёнкой, счётчик кадров показывал двенадцать из тридцати шести. Я покрутил колёсико, взвёл затвор, нажал на спуск — щелчок прозвучал глухо, как удар сердца, и я на мгновение ощутил, что в комнате стало темнее, хотя солнце за окном не ушло за тучу.

Я увлекался фотографией когда-то, ещё в институте, но с появлением цифры забросил. Теперь, разглядывая чёрный корпус «Зенита», я вдруг захотел снова проявить плёнку, как в старые времена. В кладовке нашёлся бачок, реактивы, увеличитель — всё, что осталось от прошлой жизни. Я заперся в ванной, на ощупь перемотал отснятое, вскрыл кассету и зарядил плёнку в бачок. Реактивы были старые, но рабочие. Через полчаса я вытащил мокрую ленту и поднёс к красному фонарю.

Кадры были чужие. Снятые явно не мной и, судя по одежде людей, не в этом десятилетии. Первый кадр — двор-колодец, старый дом, бельё на верёвках. Второй — интерьер коммуналки, женщина в халате у плиты. Третий — мужчина в пиджаке, стоящий у окна, с неестественно бледным лицом. Четвёртый — детская кроватка с пустой подушкой. Пятый — улица, но люди на ней смазаны, будто движутся слишком быстро, а в углу кадра темнеет человеческая фигура с размытыми очертаниями.

Я перебирал кадры, и меня пробирал холод. Шестой кадр заставил замереть: на нём был я. Моя квартира, мой диван, я сам — сплю, укрытый одеялом, но в изножье кровати стоит тёмный силуэт, высокий, сутулый, без лица. Я не помнил, чтобы кто-то меня снимал, и в спальне у меня нет камер. Это не могло быть случайностью.

Дальше шли ещё кадры: седьмой — та же комната, но пустая, одеяло смято; восьмой — зеркало в ванной, в котором отражается не моё лицо, а что-то бледное, с провалами глаз; девятый — дверь моей квартиры, открытая в темноту подъезда. Плёнка закончилась, оставив ощущение липкого страха.

Я спрятал её в конверт, а камеру положил на стол. Ночью долго не мог уснуть, прислушивался к звукам в пустой квартире. Около трёх часов ночи из гостиной донёсся тихий щелчок — словно кто-то нажал на спуск затвора. Я встал, включил свет везде. Фотоаппарат лежал на столе, но счётчик кадров сдвинулся на одно деление, будто кто-то сделал снимок.

Утром я зарядил в «Зенит» новую плёнку и решил испытать. Вышел на улицу, снимал старые дворы, деревья, прохожих. Никаких особых кадров, обычный репортаж. Дома проявил — и похолодел. На каждом снимке, независимо от сюжета, в углу или на заднем плане присутствовала та самая тёмная фигура. Она стояла в тени, иногда смотрела прямо в объектив, иногда протягивала руку к кому-то из прохожих. На последнем кадре, где я снимал старушку с собакой, фигура стояла за старушкой, положив ей руку на плечо, а лицо женщины на снимке было размыто, словно смазано ластиком.

Я позвонил другу, Славке, который разбирался в аналоговой фотографии. Пришёл к нему, показал снимки. Он долго рассматривал через лупу, потом сказал:

— Это дефект плёнки или проявки. Но странный. Смотри, тень везде в фокусе, а объект иногда нет. Такого не бывает. Ты где камеру взял?

— На барахолке.

— Выбрось, — посоветовал он. — Или отнеси обратно. Там что-то нечисто. У меня был случай: приносили камеру, которая снимала… всякое. Оказалось, её хозяин повесился, и после этого каждый, кто брал её в руки, через какое-то время тоже уходил сам.

— Что значит «уходил»?

— Ну, в петлю. Или под поезд. Или исчезал. Камера будто высасывала из людей что-то.

Я не поверил, но всё же решил избавиться от «Зенита». Отнёс его в комиссионку, продал за бесценок какому-то парню. Вернулся домой, выдохнул. Через два дня, открыв ящик стола, я обнаружил фотоаппарат там. Он лежал, как ни в чём не бывало, блестя латунью, и счётчик кадров снова сдвинулся. Я снова отнёс его на рынок, на этот раз оставил просто на лавке. Вечером он стоял на моём кухонном столе, а рядом лежал проявленный снимок: моя кухня, я сижу за столом, но у меня на шее — тонкая чёрная полоса, похожая на верёвку.

Мне стало по-настоящему страшно. Я начал искать информацию о камере. По серийному номеру на корпусе выяснил, что она была выпущена в 1974 году и продана в Москве. На форумах коллекционеров наткнулся на ветку, где обсуждали «Зенит» с нехорошей историей. Оказывается, первый владелец, фотограф-любитель, в конце семидесятых начал сходить с ума: снимал одно и то же — пустые комнаты, коридоры, зеркала, — и на всех снимках проявлялся один и тот же тёмный силуэт. В 1981-м он повесился в своей квартире. Камеру забрал его брат, который через два года погиб в автокатастрофе. Потом камера пропала, всплывала в разных городах, и везде за ней тянулась череда смертей. Один из комментаторов написал: «Камера не предсказывает смерть. Она её притягивает. Или, может, она открывает дверь, через которую приходит тот, кому нужны души».

Я пытался разбить её молотком — молоток отскочил. Пытался утопить — она появилась на суше раньше меня. Я закопал её в лесу — утром она лежала на подушке, и счётчик кадров сдвинулся ещё на один, а на проявленной плёнке, которую я не вставлял, был новый снимок: я сплю, а фигура стоит надо мной, наклонившись, и её лицо — пустое, гладкое, как засвеченная фотобумага.

Я перестал выходить из дома, оборвал контакты. Но камера была со мной. Однажды, глядя в зеркало, я увидел, что моё отражение движется с задержкой, а в зрачках — тёмные точки. Я понял: камера не просто снимает. Она забирает часть меня с каждым кадром. Та плёнка, что была внутри при покупке, — это души предыдущих жертв, застывшие в эмульсии. Тёмная фигура — это Собиратель, который приходит за теми, кто попал в объектив. И он пришёл за мной.

В отчаянии я снова поехал на барахолку, нашёл старика-продавца. Он сидел на том же месте, словно не уходил.

— Вы мне продали фотоаппарат, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тот самый, с плёнкой внутри. Что это за камера?

Старик поднял на меня мутный глаз.

— А, ты тот парень. Я предупреждал. Это не просто «Зенит». Это одна из Семи Смертных Вещей. Знаешь легенду? Есть семь предметов, через которые Смерть смотрит на мир и забирает души, когда ей вздумается. Фотоаппарат — один из них. Он выбирает владельца. Ты не можешь от него избавиться, пока он не закончит цикл.

— Какой цикл?

— Тридцать шесть кадров — тридцать шесть душ. Плёнка, что была внутри, — это предыдущий цикл. Он почти завершён. Ты сделал уже сколько-то кадров? Каждый раз, когда нажимаешь на спуск, ты отдаёшь часть своей души, а Собиратель приближается. Когда счётчик дойдёт до тридцать шестого, он заберёт тебя целиком. И тогда камера перейдёт к следующему.

— Как остановить это?

— Никак, — старик развёл руками. — Можно только передать другому. Найти того, кто добровольно возьмёт камеру в руки и сделает кадр. Тогда цикл перезапустится на нём, а ты освободишься. Но человек должен знать, на что идёт. Иначе не сработает.

Я вернулся домой и долго сидел, глядя на фотоаппарат. Он лежал на столе, как чёрный паук, и я почти физически ощущал, как он высасывает из комнаты тепло. Счётчик стоял на тридцати трёх. Ещё три кадра — и всё.

Я не мог никого обречь на такую же участь. Но и умирать не хотел. Несколько дней я жил в липком ужасе, просыпаясь от каждого шороха. Однажды ночью, в полудрёме, я услышал голос — тихий, шелестящий, как осенние листья:

— Сделай последний кадр. Сними себя. Узнай, что будет.

Я встал, как загипнотизированный, взял камеру и подошёл к зеркалу. В темноте моё лицо казалось чужим. Я навёл объектив на отражение, нажал на спуск. Щелчок. Счётчик показал тридцать четыре.

На следующий день я проявил плёнку. Кадр с зеркалом: я стою с фотоаппаратом, но моё отражение — не я. Оно улыбается, хотя я не улыбался. Глаза — чёрные провалы, как на старых снимках. И позади моего отражения, в глубине зеркала, стоит Собиратель, положив руки мне на плечи.

Я понял: тридцать шестой кадр сделает меня им. Я стану частью темноты, которая охотится за душами. Или сам превращусь в Собирателя, и камера перейдёт к новому владельцу, чтобы я мог продолжать сбор.

Я пытался засветить плёнку, сжечь камеру — ничего не вышло. Счётчик двигался сам: тридцать пять. Я слышал шаги за спиной, когда никого не было. Видел в зеркалах тёмную фигуру за своим плечом. Перестал спать, перестал есть.

Наконец я решился. Нашёл человека на форуме самоубийц — парня, который искал способ уйти красиво. Я встретился с ним, показал камеру и сказал правду: эта вещь убьёт тебя, но не сразу. Ты получишь несколько дней или недель, а потом умрёшь. Но умрёшь не зря: ты освободишь меня и, может быть, даже обретёшь покой. Он долго смотрел на меня пустыми глазами, потом взял «Зенит» в руки и нажал на спуск. Счётчик перещёлкнулся: тридцать шесть.

И в тот же миг за его спиной сгустилась тень, обняла его, втянула в себя. Парень умер мгновенно, без звука. Камера упала на пол, и я увидел, что счётчик снова на нуле. Цикл начался заново. Я свободен. Но теперь я знаю, что где-то на блошином рынке уже лежит чёрный «Зенит» с новой плёнкой внутри, и старик в вязаной жилетке ждёт следующего покупателя. И, возможно, однажды ночью я услышу щелчок затвора у себя за спиной — потому что Собиратель не забывает тех, кто был его владельцем.