История №19. Гость, которого я ждал
Я переехал в эту квартиру в начале октября, когда дожди превратили город в серую акварель. Однушка на пятом этаже старого дома, окна на ржавые гаражи и пустырь, где ветер гонял обрывки пакетов. Риелтор, нервный парень с залысинами, сказал, что прежний жилец съехал внезапно, поэтому цену сбросили. Я не спрашивал подробностей — после того, что случилось, мне было всё равно. Мне вообще было всё равно.
Квартира оказалась обычной. Коридор, совмещённый санузел, комната с балконом, кухня. Мебель старая, но цепкая: диван с деревянными подлокотниками, круглый стол, шкаф с мутным зеркалом на дверце, в котором отражение выглядело чужим. На кухне — плита и холодильник «ЗИЛ», гудевший так, будто ему тоже было что рассказать. Я заселился вечером, разобрал сумку, пожевал бутерброды и лёг спать.
Ночью проснулся от стука.
Тихий, ритмичный: тук-тук. Пауза. Тук-тук. Он доносился из стены, общей с соседней квартирой. Я полежал, прислушиваясь к тишине вокруг него. Стук повторился. Я, раздражённый, стукнул в ответ — просто чтобы обозначить: здесь теперь живые люди. Стук прекратился. Я уснул.
Утром, выходя, заметил, что соседняя дверь заколочена. Не заперта — на ней висела металлическая пластина с печатью управляющей компании, а ручка отсутствовала. Я спустился к консьержке, пожилой женщине в синем халате, раскладывавшей пасьянс на древнем мониторе.
— Скажите, а кто живёт в сорок второй?
Она подняла глаза, поправила очки и посмотрела на меня как на новую графу в отчёте.
— Никто. Полгода уже пустует. Предыдущий жилец… ну, вы, наверное, слышали.
— Не слышал. Что с ним?
— Повесился, — сказала она без интонации, возвращаясь к картам. — Прямо там, на люстре. Долго висел, пока запах не пошёл. С тех пор никто не заселяется. Да и кто захочет?
Я постоял, переваривая. Стук из пустой квартиры. Трубы, старые стояки, крысы. В старых домах чего только не бывает.
Вторая ночь прошла спокойно, третья тоже. Я уже начал забывать, но на четвёртую ночь стук вернулся. Теперь он был громче и шёл не из стены — из шкафа. Из того самого, с мутным зеркалом.
Я сел на кровать. В комнате было тихо и холодно, но звук раздавался отчётливо: три удара, пауза, ещё три. Я встал, подошёл к шкафу, взялся за ручку. Хотел открыть, но остановился — прижался ухом к дверце.
Изнутри доносилось дыхание. Медленное, хриплое, как у человека, который долго бежал и теперь пытается отдышаться в темноте.
Я отдёрнул голову, включил свет. Выждал минуту. Тишина. Открыл дверцу. Внутри висели мои рубашки, лежали свитера. Я обшарил полки, простучал заднюю стенку — глухо, без пустот. Закрыл, придвинул стул. До утра не спал.
Утром позвонил другу Серёге. Рассказал. Он хмыкнул.
— Слушай, у тебя после того случая, может, нервы? Ты к психологу вообще ходил?
Я не ходил. После того как Инна… после того, что случилось, я решил справиться сам. Переехал, сменил обстановку, начал с чистого листа. Но, видимо, лист оставался грязным.
— Это не нервы, — сказал я. — Я слышал дыхание в шкафу. Реальное.
— Ну, знаешь, — протянул Серёга, — у меня дядя после развода тоже голоса слышал. Оказалось — шизофрения. Проверься на всякий случай.
Я повесил трубку. Шизофрения. Смешно. Я здоровый, нормальный мужик, просто устал и перенервничал. Пройдёт.
Не прошло.
Через неделю я нашёл записку. Она лежала на кухонном столе, придавленная солонкой. Листок в клетку, вырванный из тетради. Почерк неровный, с нажимом, буквы ломались.
«ПРАВИЛА ЭТОЙ КВАРТИРЫ.
Не спи на спине. Он смотрит.
Не смотри в зеркало после полуночи. Он смотрит в ответ.
Не отвечай на стук. Он ждёт, что ты ответишь.
Не открывай шкаф ночью. Он там живёт.
Не вспоминай о ней. Он питается воспоминаниями.
Соблюдай правила, и он уйдёт. Нарушишь — останешься с ним навсегда. Предыдущий жилец не соблюдал. Ты видел, что с ним стало».
Я перечитал трижды. Руки дрожали. Кто написал? Кто подложил? Я жил один, дверь на два замка, ключи только у меня. Окна выходят на пустырь, пятый этаж — не залезешь. Значит, записка появилась изнутри.
Я обыскал квартиру. Заглянул под диван, за холодильник, в шкаф. Никого. Только пыль и мои вещи. Сел на кухне и долго смотрел на записку, пытаясь решить: выбросить, сжечь или соблюдать эти дурацкие правила, чтобы успокоиться?
Я решил соблюдать. Просто на всякий случай. Перестал спать на спине, завешивал зеркало полотенцем, не отвечал на стук. И стук стал реже. Почти прекратился. Я начал выдыхать.
А потом я увидел его.
Воскресенье, около трёх ночи. Я проснулся от холода — одеяло сползло, и воздух был ледяным. В комнате стоял лунный свет из окна. И в этом свете, у изножья кровати, стоял человек.
Высокий, сутулый, в тёмной одежде. Лица не видно — оно терялось в тени. Он стоял неподвижно и смотрел на меня. Я хотел закричать, но голос исчез. Хотел пошевелиться — тело не слушалось. Сонный паралич, мелькнула мысль. Это просто сонный паралич.
Человек наклонил голову, разглядывая меня. Потом медленно поднял руку и показал пальцем на стену — ту самую, за которой была пустая квартира с заколоченной дверью. Я перевёл взгляд на стену, а когда посмотрел обратно — его уже не было.
Я вскочил, включил свет. Пусто. Полотенце с зеркала упало на пол, и в мутном стекле отражался я сам — бледный, с расширенными зрачками.
Я не спал до утра. А утром снова спустился к консьержке.
— Скажите, а кто жил в моей квартире до меня?
— До вас? — она задумалась. — Мужчина один, тихий. Съехал внезапно. А до него женщина, молодая. С парнем своим жила. А потом она… ну, вы, наверное, слышали.
— Что?
— Утонула. В ванной. Захлебнулась. Говорили — несчастный случай. А я думаю — не случай. Парень её потом сам не свой ходил, говорил, что она преследует. По ночам приходит. А потом и он съехал.
У меня похолодели руки.
— Как её звали?
— Инна, кажется. Да, Инна.
Я положил трубку. Инна. Мою бывшую девушку звали Инна. Она утонула полгода назад в моей ванной. Мы тогда поругались, она была пьяна, я ушёл, хлопнув дверью. Когда вернулся, она лежала в воде, и глаза её были открыты.
Я не рассказал полиции про ссору. Сказал — ушёл в магазин, вернулся, поздно. Несчастный случай. Мне поверили. Но я знал, что виноват. Если бы не ушёл, если бы не кричал…
Я тряхнул головой. Совпадение. В этом городе тысячи Инн. Я переехал сюда случайно, риелтор сам предложил квартиру. Я не знал, кто здесь жил.
Но записка знала.
«Не вспоминай о ней. Он питается воспоминаниями».
Я вспоминал. Каждый день. Каждую ночь. Я не мог не вспоминать. Инна, её смех, её волосы, её глаза в тот последний вечер — пьяные, обиженные, полные слёз. И то, как я ушёл, оставив её одну в ванной.
Он питается воспоминаниями. И я кормил его каждый день.
Той ночью я снова проснулся от холода. Он стоял у кровати, но теперь ближе. Я видел его лицо — гладкую, серую кожу, провалы глаз, щель рта. Он смотрел и дышал — хрипло, тяжело, как в ту ночь, когда я слышал его в шкафу.
— Что тебе нужно? — прошептал я.
Он не ответил. Протянул руку и коснулся моего лба. И я провалился в воспоминание.
Я снова был в той квартире, в тот вечер. Инна кричала на меня, плакала, говорила, что я её не люблю, что я эгоист, что она устала. Я орал в ответ, что она пьяная дура, что мне надоели её истерики. Хлопнул дверью и ушёл. А она пошла в ванную, включила воду, легла и… захлебнулась. Не специально. Просто уснула, пьяная, и вода попала в лёгкие.
Я видел это так ясно, будто стоял рядом. Видел, как её голова соскальзывает под воду, как она дёргается, пытаясь вдохнуть, но вдыхает только воду. Видел, как её глаза расширились от ужаса, а потом закрылись.
Я закричал и проснулся. В комнате было пусто. На подушке лежала новая записка.
«Ты кормишь его каждый раз, когда вспоминаешь. Перестань — и он исчезнет. Или продолжай — и останешься с ним навсегда. Выбор за тобой».
Я смял записку. Как я мог не вспоминать? Это невозможно. Инна была везде. В моих снах, в мыслях, в каждом отражении. Я пытался забыть, но чем больше старался, тем ярче становились воспоминания.
Я перестал спать. Сидел ночами на кухне с включённым светом, пил кофе и смотрел в одну точку. Он больше не приходил, но я знал, что он здесь. Ждёт. Питается.
Через неделю я позвонил риелтору.
— Кто жил в этой квартире до меня?
— До вас? — зашуршал бумагами. — Смирнов Игорь Петрович. А что?
— А до него?
— Инна Соколова. А что, проблемы?
Я молчал. Инна Соколова. Моя Инна. Она жила здесь. В этой самой квартире. До того, как мы познакомились, до того, как переехала ко мне, до того, как утонула в моей ванной.
— Откуда вы знаете, что она здесь жила?
— Документы, — ответил риелтор. — Всё в базе. Снимала эту квартиру полтора года назад. Потом съехала к молодому человеку. А через пару месяцев… ну, вы, наверное, слышали.
Я был тем молодым человеком. Это я снимал квартиру, в которую она переехала. Это в моей ванной она умерла. А теперь я вернулся в её старую квартиру, не зная об этом.
Совпадение? Или она привела меня сюда? Или он привёл?
В ту ночь я не стал включать свет. Сел на кровать, скрестив ноги, и стал ждать. Он пришёл в три часа. Встал у изножья, как всегда. Но теперь я увидел лицо — лицо Инны. Искажённое, серое, с провалами глаз, но её. Оно смотрело на меня с укором.
— Ты убил меня, — сказало оно её голосом.
— Нет, — прошептал я. — Это был несчастный случай.
— Ты ушёл. Ты оставил меня одну. Я звала тебя, но ты не вернулся.
— Я не слышал…
— Ты не хотел слышать. Ты хотел, чтобы я замолчала. И я замолчала. Навсегда.
Я закрыл лицо руками. Слёз не было — только пустота и холод.
— Что ты хочешь? — спросил я.
— Чтобы ты помнил, — ответило оно. — Всегда помнил. И никогда не прощал себя. Это всё, что мне нужно.
Я поднял голову. Его уже не было. Только записка на подушке, последняя.
«Он — это ты. Ты сам создал его из своей вины. Пока ты помнишь, он будет с тобой. Забудь — и он исчезнет. Но ты не забудешь. Ты не сможешь».
Я сидел до рассвета, глядя на эту записку. И понял, что оно право. Я не смогу забыть. Потому что забыть — значит предать. Предать её память, её жизнь, её смерть. Лучше я буду жить с ним. С этим существом, которое приходит по ночам и смотрит на меня её мёртвыми глазами. Это моё наказание. Мой крест.
Теперь я живу в этой квартире уже полгода. Он приходит каждую ночь. Иногда молча стоит у кровати. Иногда говорит её голосом. Я привык. Почти.
Я знаю, что никакой мистики нет. Это всё в моей голове. Психоз, шизофрения, чувство вины, спроецированное вовне, — называйте как хотите. Но от этого не легче. Потому что, даже зная, что его не существует, я всё равно его вижу. И слышу. И буду видеть до конца своих дней.
А может, и после.
Вчера я нашёл на полу ещё одну записку. Почерк был мой. Я не помнил, как её писал.
«Ты никогда не уйдёшь отсюда. Ты уже дома. Добро пожаловать в вечность».
Я скомкал её и выбросил. Но знаю, что завтра найду новую.
Потому что я — это он. А он — это я. И мы никогда не расстанемся.