Не отвечай

Дождь зашелестел, едва я вышел из бара, — не сильный, но колючий, мелкий, словно кто-то сыпал сверху холодную водяную пыль. Я стоял под козырьком подъезда, глядя на мокрый асфальт, в котором расплывались жёлтые кляксы фонарей, и пытался вызвать такси через приложение. Телефон упрямо твердил, что машин поблизости нет. Пятнадцать минут, двадцать, полчаса. Я уже готов был плюнуть и пойти пешком, но тут экран ожил: «Водитель назначен. Прибудет через три минуты».

Машина выплыла из-за угла почти бесшумно — старый седан, не разбери марку, цветом не то в тёмно-зелёный, не то в мокрый чёрный, в свете фонарей не угадать. Номера заляпаны грязью, будто он ехал сюда просёлками. Я сел вперёд — сзади громоздились какие-то коробки, перевязанные бечёвкой, и тряпьё.

Водитель — мужик лет пятидесяти, в тёмной куртке, кепка низко надвинута на глаза. Лицо худое, с глубокими складками у рта, словно трещинами на старой глине. Руки на руле жилистые, с въевшейся под ногти чернотой. В салоне пахло табаком и сладковатым, приторным — как будто здесь недавно лежали цветы. Живые или мёртвые — не поймёшь.

— Куда едем? — спросил он тихо, с хрипотцой.

— На кладбище, — сорвалось у меня. — На Южное.

Я сам не понял, зачем сказал это. Собирался ведь домой, на улицу Ленина, двадцать четыре. Но язык повернулся сам. Может, потому что полгода не навещал мать на могиле. Может, три стопки водки в баре сделали меня сентиментальным. А может, мне вдруг показалось, что именно туда и нужно.

Водитель не удивился. Только кивнул, словно услышал самый обычный адрес, и плавно тронулся.

Мы ехали по пустым, вымокшим улицам. Город лежал в дождевой пелене, светофоры расплывались в лужах дрожащими огнями. Редкие прохожие жались под козырьками остановок. Таксист вёл машину ровно, не спеша, и молчал. Я тоже молчал, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Потом он заговорил — негромко, будто продолжал давний внутренний спор:

— Поздно едешь. Там сейчас закрыто.

— Я знаю. Через забор перелезу.

— Не боишься?

— Чего? Сторожа?

— Нет, — он усмехнулся уголком губ. — Я про другое. Мёртвых не боишься?

Я пожал плечами.

— А чего их бояться? Они уже ничего не сделают.

— Зря ты так думаешь, — ответил он и замолчал надолго.

Мы свернули с главной дороги на узкую улочку, потом ещё на какую-то — фонари там стояли редко, а то и вовсе кончались. Я всматривался в окно и не узнавал район. Всю жизнь прожил в этом городе, а этих переулков не помнил: дома старые, двухэтажные, с тёмными глазницами окон, и даже там, где горел свет, он был тусклым, неживым — словно свечи за плотными шторами.

— Мы куда едем? — спросил я. — Это не дорога на Южное.

— Дорога, — ответил он спокойно. — Просто короткая. Я здесь все закоулки знаю.

Я хотел возразить, но промолчал. Какая, в сущности, разница? Откинулся на сиденье, закрыл глаза. Голова слегка кружилась, выпитая водка глухо шумела в висках.

— А ты часто на кладбище ездишь? — вдруг спросил водитель.

— Нет. Раз в год, может.

— А мать свою давно навещал?

Я открыл глаза, посмотрел на него. Он по-прежнему глядел на дорогу.

— Откуда вы знаете про мать?

— Догадался, — сказал он, не оборачиваясь. — Мужик твоего возраста едет ночью на кладбище. Либо к матери, либо к жене. Жены нет — кольца не вижу. Значит, мать.

Я снова смежил веки. Логично.

Машина ехала ещё минут десять. Потом остановилась. Я открыл глаза, ожидая увидеть ворота с вывеской «Южное кладбище». Но мы стояли посреди какого-то пустыря. Фары высвечивали разбитую грунтовку, уходящую в темноту, и голые деревья по обочинам — мокрые, чёрные, похожие на обгорелые кости.

— Приехали? — спросил я.

— Почти, — сказал водитель. — Дальше пешком. Тут недалеко.

— А где мы вообще?

— Ближний вход. Через него быстрее.

Я взглянул на счётчик — он был выключен. И приложение на телефоне исчезло с экрана, сам гаджет погас, будто сел в один миг.

— Сколько с меня?

— Ничего. — Он чуть помедлил. — С тебя другая плата.

Я насторожился, пальцы сами нащупали дверную ручку.

— Какая ещё плата?

Водитель впервые повернулся ко мне. И я увидел его глаза — светлые-светлые, почти прозрачные, и в них отражался свет фар, но как-то неверно: не ярким бликом, а тусклым, словно свет просачивался внутрь и там гас.

— Ты уже заплатил, — произнёс он. — Тем, что сел в мою машину.

Я рванул ручку, вывалился наружу, в мокрую траву, сразу промочив колени. Машина стояла с включёнными фарами, мотор работал тихо, как дыхание зверя.

— Иди прямо по тропинке, — донеслось из тёмного салона. — Там тебя ждут.

— Кто ждёт?

Но машина уже тронулась, мягко развернулась и ушла, оставив меня одного на пустыре в кромешной тьме.

Я стоял и матерился сквозь зубы. Телефон не подавал признаков жизни. Дождь усилился, холодные струи текли за шиворот. Я озирался, пытаясь понять, где я. Ни огонька, ни звука, только шум дождя и ветер в голых ветвях.

Делать нечего. Я пошёл по тропинке.

Она петляла среди деревьев, глина под ногами чавкала и скользила. Ветки хватали за одежду, словно пытались удержать. Я шёл и думал о словах водителя: «Ты уже заплатил тем, что сел». Бред пьяного таксиста-философа. Или нет?

Тропинка вывела меня к железным воротам. Старым, ржавым, с покосившимися створками, за которыми угадывались очертания крестов и надгробий. Кладбище. Только не Южное. Я бывал на всех погостах города, когда хоронил родных, и этого не знал. Оно было древнее, заброшенное: кресты деревянные, покосившиеся, могилы заросли, надписи на камнях почти стёрты.

Я толкнул створку, она со скрежетом отворилась. Вошёл.

Внутри стояла тишина — только дождь шуршал по прелой листве. Я побрёл по узкой аллее, вглядываясь в имена. Даты — начало двадцатого века, некоторые ещё дореволюционные. Фамилии незнакомые. Я шёл всё дальше, сам не понимая, что ищу.

А потом увидел свет. Впереди, между деревьями, горел фонарь — не электрический, а самый настоящий керосиновый, укреплённый на чугунном столбе. Под ним стояла скамейка, и на скамейке кто-то сидел.

Я приблизился. Женщина, пожилая, в тёмном пальто и чёрном платке, с зонтиком в руках. Она подняла голову, и я узнал её.

Мать.

Она смотрела на меня спокойно, чуть улыбаясь, словно мы расстались только вчера. А я стоял и не мог шевельнуться. Сердце колотилось где-то у горла.

— Ну что, сынок, — сказала она тихо. — Долго же ты ехал.

— Мам… — голос сорвался. — Ты же… тебя же…

— Знаю. — Она кивнула. — Полгода уже. А ты всё не идёшь. Вот я и попросила, чтобы тебя подвезли.

— Кого попросила?

— Его. — Она кивнула мне за спину.

Я обернулся. На аллее, метрах в десяти, стоял тот самый таксист. Без машины, в длинном тёмном пальто, и глаза его светились в темноте тем самым тусклым, угасающим светом.

— Ты кто? — спросил я.

— Перевозчик, — ответил он. — Я вожу тех, кому пора. Не всех — только кого выберу. Твоя мать просила за тебя. Сказала, ты потерялся. Не живёшь толком, а ждёшь чего-то. Вот я и решил: подвезу, пусть поговорит.

Я повернулся к матери. Она сидела такая же, как в последний год жизни, — уставшая, но с ясными глазами. И впервые за долгое время — без боли, что мучила её перед смертью.

— Мам, я не понимаю, — выдохнул я. — Я что, умер?

— Нет. — Она покачала головой. — Ты живой. Пока. Но ты же сам захотел сюда. Сам сказал: «На кладбище». Он просто исполнил твоё желание.

— Я не это имел в виду!

— Слова имеют силу, сынок. Особенно ночью, особенно когда их слышит тот, кто умеет слышать.

Она встала, подошла, взяла мою руку. Ладонь у неё была холодная, но не ледяная — просто прохладная, как у человека, который долго сидел на ветру.

— Зачем ты меня позвала? — спросил я. — Просто поговорить?

— Предупредить. Ты идёшь не туда. Твоя жизнь — она не там, где ты её ищешь. Пьёшь, работаешь на нелюбимой работе, никого к себе не пускаешь. Я смотрю на тебя оттуда и вижу: ты гаснешь, как свечка на сквозняке. Ещё немного — и он приедет за тобой уже не для разговора. А насовсем.

Я бросил взгляд на таксиста. Тот стоял неподвижно, статуей, и смотрел куда-то в темноту.

— Я не знаю, как по-другому, — признался я. — Не умею.

— Учись. — Мать сжала мои пальцы. — Пока время есть. А теперь иди. Он отвезёт тебя обратно. Но запомни: когда в следующий раз захочешь вызвать такси до кладбища — не делай этого. В следующий раз он может и не привезти обратно.

Она отпустила меня и пошла по аллее, растворяясь в дождевой мгле. Я стоял и смотрел, пока фигурка в тёмном платке совсем не растаяла среди деревьев.

— Поехали, — раздался голос за спиной.

Таксист уже сидел в машине, которая неведомо как оказалась прямо на кладбищенской аллее. Фары горели, дворники смахивали воду с лобового стекла.

Я сел. В салоне снова пахло табаком и цветами.

— Зачем вы это сделали? — спросил я. — Зачем привезли меня сюда?

— Она попросила. — Он тронулся. — Я редко выполняю просьбы. Но твоя мать была настойчива. И у неё был аргумент.

— Какой?

— Она сказала, что ты — мой будущий пассажир. Рано или поздно. И попросила дать тебе отсрочку. Чтобы ты успел стать тем, кем должен.

Я замолчал. Машина выехала с кладбища, запрыгала по грунтовке, потом выбралась на асфальт. За окнами снова появились дома, фонари, редкие прохожие с поднятыми воротниками.

— А если я не успею? — спросил я.

— Тогда встретимся снова, — просто ответил он. — Но уже без разговоров.

Машина остановилась у моего подъезда. Я вышел. Дождь кончился, небо на востоке начало наливаться бледной прозеленью рассвета.

— Спасибо, — сказал я, не зная толком, кого благодарю — мать или водителя.

— Не благодари. — Он наклонился к опущенному стеклу. — Просто живи.

Дверца захлопнулась, машина тронулась и скрылась за углом. Я стоял у подъезда, смотрел на светлеющее небо и думал.

С того дня прошёл почти год. Я уволился с работы, перестал пить, начал рисовать — то, что любил когда-то и забросил. Съездил к матери на могилу — днём, на автобусе. Приложение такси с телефона удалил. Вызываю машину только по старинке, через диспетчера, и всегда смотрю, кто за рулём.

Иногда, просыпаясь глубокой ночью, я слышу, как под окнами мягко останавливается автомобиль. Стоит минуту, две — и уезжает. Я не выглядываю. Я знаю, кто это. И знаю, что однажды он остановится не под окнами, а прямо у моей двери.

Но это будет не сегодня. Сегодня я ещё жив. Рисую. Вспоминаю мать. И стараюсь не произносить вслух, куда хочу поехать. Потому что слова, сказанные ночью, имеют обыкновение сбываться. Особенно если их слышит тот, кто всегда на дежурстве.

А он слышит. Всегда.