Не отвечай

Городок наш стоит на реке. Это первое, что вам скажут, если вы спросите про Сосновку. Реку зовут Тихая, но имя — обман. Она не тихая. Она медленная, сонная, будто старая змея на прогретом солнцем камне, но под маслянистой поверхностью у неё свои течения, бездонные омуты, ледяные ключи, которые хватают за ноги и тянут вниз. В детстве нам запрещали купаться без взрослых. Все знали: Тихая каждый год кого-то забирает. То пьяный рыбак с лодки вывалится, то мальчишка с мостков соскользнёт. Утопленников искали неделями, а то и не находили вовсе. Шептались, что река держит их у себя, на дне, среди коряг, и не отпускает.

Но это всё было раньше. Сейчас я про другое.

Мне сорок два года. Работаю сторожем на старой водокачке за городом — место глухое, тихое, как раз для меня. После того как жена ушла и дочь забрала, я не мог находиться среди людей: слишком много шума, слишком много пустых разговоров. А здесь — только я, насосы, мерное дыхание труб да плеск воды в отстойниках. И ещё календарь на стене, отрывной, с крупными чёрными цифрами на серой бумаге. Каждое утро я рисую крест на числе вчерашнего дня. Это мой ритуал, чтобы не соскользнуть во времени.

Всё началось в прошлый понедельник. Хотя нет, началось оно гораздо раньше, просто я не замечал. А в тот понедельник заметил.

Я сидел в своей сторожке, кирпичной будке с единственным окошком, выходящим на реку. Пил чай из жестяной кружки, смотрел, как мелкий дождь морщинит тёмную воду. Тоска. Взял календарь, хотел зачеркнуть число — и замер.

Вчерашнее число уже было зачеркнуто. Я точно помнил, что не трогал бумагу. По утрам воскресенья я проспал до обеда и забыл про ритуал, но теперь, в понедельник вечером, календарь показывал понедельник. Выходило, что кто-то сделал это за меня.

Я вышел на крыльцо, обвёл глазами территорию. Ворота на замке, забор цел, даже проволока поверху не тронута. Собаки нет — только кошка Дымка, но она бумагу не чиркает, ей мышей подавай. Вернулся, уставился на календарь. «Ладно, — подумал, — может, машинально зачеркнул и забыл. С кем не бывает».

Во вторник я поехал в город за продуктами. Автобус ходит раз в три часа, народу — раз-два и обчёлся. В магазине встретил соседку, тётю Клаву, что живёт через три дома от водокачки. Она стояла у прилавка и разглядывала банку кильки в томате, поворачивая её так и сяк, будто читала невидимый текст.

— Здравствуйте, тёть Клав, — сказал я, накладывая в корзину хлеб и макароны.

Она обернулась. Глаза у неё были красные, воспалённые, словно она не спала целую вечность.

— Здравствуй, Петя, — отозвалась она почти шёпотом. — Ты слышал?

— О чём?

— Завтра среда. Говорят, в среду все утонем.

Я усмехнулся.

— Кто говорит-то?

— Все, — она обвела пустой магазин вялой рукой. — Утром по радио передавали. Штормовое предупреждение. Вода поднимется, дамбу прорвёт… Или ещё что. Я точно не запомнила. Но в среду.

Я купил продукты, сел в автобус и уехал. По дороге думал: старая совсем тётя Клава, семьдесят пять, вот мозги и плывут. Какая дамба? У нас и дамбы-то нет — только древняя плотина у заброшенной мельницы выше по течению, которую не ремонтировали с царя Гороха.

Вечером, уже во вторник, я сидел в сторожке, слушал радио. Шипело, трещало, ловило только местную волну. Передавали сводку погоды: завтра облачно, возможны осадки, ветер юго-западный. Никакого штормового предупреждения.

Я зачеркнул вторник. За ним шла среда — число в ячейке таблицы очередного месяца. Я почему-то долго смотрел на него. Потом лёг спать.

Проснулся в среду от тишины. Птицы молчали. Обычно у реки их полно — чайки, утки, какие-то пичужки, — а тут ни звука, только плеск воды о сваи.

Я вышел на крыльцо. Небо висело серое, низкое, как ватное одеяло, пропитанное влагой. Воздух пах сыростью и сладковатой гнилью, будто водоросли на отмели. Река за ночь поднялась — я сразу заметил. Мостки, с которых я иногда ловил рыбу, скрылись под водой на полметра. Сама вода стала тёмной, маслянистой и текла заметно быстрее обычного, закручивая мутные воронки.

Я позавтракал, проверил насосы — всё работало. Потом сел на лавочку у воды, закурил, глядя, как мимо плывут ветки, мусор, какие-то доски. Река несла их быстро, крутила в водоворотах, будто играла.

Часа в два дня я услышал крик. Кричали со стороны посёлка. Я вскочил, побежал по тропинке вдоль берега. У крайнего дома, где жила тётя Клава, сгрудились люди — человек десять, всё местные. Они стояли у кромки воды и молча смотрели на реку.

Я подошёл. Тётя Клава стояла по колено в воде, в своём старом плаще и резиновых сапогах. Лицо у неё было спокойное, почти радостное. Она прижимала к груди фотографию мужа — дяди Коли, который утонул лет пятнадцать назад.

— Клава, выйди из воды! — крикнул кто-то.

— Завтра среда, — громко ответила она. — Мы все утонем в среду. А я не хочу ждать. Я к Коле хочу.

И побрела дальше. Вода уже доходила ей до пояса. Мужики бросились в реку, схватили её, выволокли на берег. Она не сопротивлялась, только улыбалась и смотрела на фотографию.

Я стоял и смотрел. И холодок пробежал не от её поступка — от её уверенности. Она в точности знала, что завтра среда. И что в среду все утонут.

Вечером я вернулся в сторожку. Включил радио. На местной волне играли старые песни, потом диктор сообщил: «Завтра ожидается повышение уровня воды в реке Тихая. Жителям прибрежных районов рекомендуется соблюдать осторожность». И всё. Ни слова о наводнении, о катастрофе.

Я осмотрел листок календаря. За средой шёл четверг. Лёг спать с мыслью, что к утру всё рассосётся и окажется дурным сном.

Утром первым делом глянул в окно. Вода поднялась ещё. Она подступила к самой сторожке, зализала нижнюю ступеньку крыльца. Я вышел: река раздалась вширь раза в два, затопила луг на том берегу, течение неслось бешеное, ворочая брёвнами, ящиками, а однажды пронесло целую перевёрнутую лодку.

Я вернулся в будку, глянул на календарь — и застыл.

Календарь показывал среду. Только среду. Числа показывали одно значение, а прочерки исчезли.

Я выскочил наружу и побежал в посёлок. Там творилось странное. Люди ходили по улицам, но двигались медленно, словно сквозь толщу воды. У некоторых в руках были узлы, чемоданы, но они не уезжали — просто стояли и смотрели на реку.

Я нашёл тётю Клаву. Она сидела на лавочке у своего дома, в том же плаще, и глядела на воду не мигая.

— Тёть Клав, какой сегодня день?

— Среда, — ответила она, не поворачивая головы. — И завтра будет среда. И послезавтра. Пока мы все не утонем.

Я попятился. Слова её падали тяжело, как камни в воду. Вернулся в сторожку, сел за стол, уставился на календарь. Может, я сошёл с ума? Может, всё это — долгий горячечный бред?

Но календарь не показывал других чисел. Перевернул лист. Та же картина. Даже месяц тот же. Плюнув, я снял календарь и выкинул его в воду. Я выдохнул с облегчением: завтра будет четверг. Иначе и быть не может.

Ночью снилась вода. Я захлёбывался, шёл ко дну, а надо мной, в зелёной толще, плавали лица — тётя Клава, мужики из посёлка, даже моя бывшая жена. Все они смотрели на меня и улыбались, как улыбаются старым знакомым.

Проснулся оттого, что в сторожке было сыро. Вода просочилась под дверь, по полу разлилась тёмная лужа. Я вскочил, посмотрел на календарь. Он стоял совершенно сухой на старом месте… И показывал одно число.

Среда.

Дрожащими пальцами я сделал новый росчерк.

Выбежал на улицу. Река прижималась к порогу сторожки, вода жадно лизала бетон. Посёлок в отдалении казался вымершим. Я побежал туда.

Улицы опустели, только вода. Она поднялась до окон первых этажей. Люди стояли в проёмах, на балконах, на крышах. И все до единого смотрели на реку. Никто не кричал, не звал на помощь — просто смотрели.

Я нашёл тётю Клаву. Она сидела на коньке крыши своего дома, свесив ноги, и сосредоточенно ела яблоко.

— Тёть Клав! Сколько уже сред?

— Не знаю, Петя. Я счёт потеряла. Может, десять, может, сто. Какая разница? Мы всё равно утонем. Рано или поздно.

— Но почему? Почему всё повторяется?

— Потому что мы не утонули в ту среду, — произнесла она почти ласково. — В самую первую, когда должна была прийти большая вода. А мы не утонули. Кто-то выжил. И теперь среда приходит снова и снова, пока не заберёт всех. Пока последний не уйдёт под воду.

Я смотрел на неё, и до меня медленно доходило. Я вспомнил. Детство, мне лет семь, и была большая вода. Река взбесилась, вышла из берегов, затопила половину поселка. Люди тонули, дома плыли. Но потом вода ушла. Все вернулись, отстроились, забыли. А река — не забыла.

— И что теперь? — спросил я.

— Ждать, — ответила тётя Клава. — Каждую среду вода поднимается выше. Когда-нибудь она накроет всех. И тогда среда кончится.

Я побрёл обратно. В сторожке вода стояла по щиколотку. Календарь на стене набух влагой, листки слиплись в серый ком, но показывали одно число.

Я забрался на стол, поджал ноги и стал ждать.

С тех пор минуло много сред. Я перестал их считать. Вода поднималась и поднималась. Сначала достигла пояса, потом груди. Я перебрался на чердак сторожки, потом на крышу. Посёлок почти скрылся, только верхушки домов торчат, словно поплавки заброшенных снастей. Люди сидят на крышах, на деревьях, на всём, что ещё держится над водой. Мы видим друг друга, машем руками, иногда перекрикиваемся. Но никто не пытается уплыть. Куда плыть? Вода повсюду.

Иногда я вижу, как кто-то соскальзывает в воду — без крика, почти без всплеска. Просто исчезает под поверхностью. И вода от этого не прибывает быстрее. Она поднимается сама по себе, каждую среду.

Я уже не боюсь. Привык. Это похоже на ожидание автобуса, который никогда не приходит, но ты знаешь, что он где-то есть. Только здесь наоборот: автобус обязательно придёт, и он заберёт тебя.

Я часто думаю о том дне, когда всё началось. О самой первой среде. Я был тогда ребёнком, но помню. Помню, как вода хлынула через порог, как мать тащила меня на чердак, как захлёбывались криком соседи. А потом вода ушла. Мы выжили. Мы все выжили. И в этом, наверное, и была наша ошибка.

Река не прощает. Она терпеливая, как сама вечность. Может ждать годами, десятилетиями. Но если ты должен был утонуть — ты утонешь. Пусть даже ради этого времени придётся замереть на одной-единственной среде.

Вчера я видел, как ушла под воду тётя Клава. Она сидела на коньке крыши, ела яблоко, потом улыбнулась, помахала мне рукой и просто соскользнула вниз. Вода сомкнулась над ней без единого звука. Я думал, мне станет страшно или горько. Но внутри — только пустота, тихая, как река перед рассветом.

Теперь я остался один. Последний в Сосновке. Вода уже лижет ступни, я сижу на самой верхушке трубы водокачки, обхватив её руками. Сегодня среда. И я знаю, что завтра тоже будет среда, и вода поднимется ещё на ладонь. А потом ещё. Пока я не соскользну, как тётя Клава, и тогда всё кончится.

Я не злюсь на реку. Она просто делает свою работу. Я злюсь на себя — за то, что так долго не понимал, пытался жить обычной жизнью, в то время как календарь каждую среду кричал мне: «Ты уже утонул, просто ещё не знаешь об этом».

Вода холодная. Держусь из последних сил. Пальцы скользят по ржавому железу. Наверное, это моя последняя среда. Или предпоследняя — какая разница.

Я смотрю в серое небо, на бесконечную воду вокруг. И думаю: а что, если мы все утонули ещё в ту, первую среду? Что, если весь этот повторяющийся день — всего лишь наша общая предсмертная судорога, заевшая пластинка в умирающем мозгу, который не хочет признать, что тело давно лежит на дне, в корягах, где его никто не найдёт?

Может, так оно и есть.

Пальцы разжимаются. Вода принимает меня мягко, без всплеска, как старая знакомая. Я ухожу вниз, в зеленоватую темноту, и последнее, что вижу, — календарь, плывущий мимо. На нём одна и та же дата. Среда.

И тишина.