Глава 7. Отказ
Рождество прошло, а вместе с ним — и остатки праздничного настроения. Сеул погрузился в межсезонную спячку: гирлянды ещё висели, но уже не зажигались, ёлки на площадях начали осыпаться, а продавцы в магазинах лениво разбирали остатки рождественских распродаж. До Нового года оставалось три дня.
Двадцать восьмое декабря выдалось пасмурным и ветреным. Снег, выпавший на прошлой неделе, превратился в серую кашу на обочинах, и только во дворах ещё белели нетронутые островки. Термометр показывал минус пять, но ветер делал холод невыносимым — он пробирался под одежду, кусал за щёки, заставлял прохожих ускорять шаг.
Джисон сидел на кровати, сжимая в руке телефон. На экране светилось письмо от координатора стажировки — короткое, вежливое, с просьбой подтвердить участие до тридцатого декабря. Завтра. У него был один день.
Минхо вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем. Пар от горячей воды тянулся за ним шлейфом, и в этом пару, в этом влажном тепле он казался почти нереальным — будто персонаж из сна, который никак не хочет исчезать после пробуждения.
— Опять сидишь с телефоном? — Минхо бросил полотенце на стул. — Что на этот раз?
— Письмо по стажировке. Нужно подтвердить до завтра.
Минхо замер. Всего на секунду — но Джисон заметил.
— И что ты решил? — голос ровный, но в нём звенит что-то опасное.
— Я... ещё думаю.
— Думаешь? — Минхо сел на кровать напротив. — Мы же обсуждали это. Я думал, ты понял.
Джисон смотрел в пол. Старые половицы скрипели при каждом движении; между досок зияли тёмные щели, и где-то там, внизу, у соседей, играло радио — старая новогодняя песня, приглушённая расстоянием.
— Это важно для меня, — сказал он тихо.
— А мы для тебя не важны?
— Не начинай.
— Что «не начинай»? — Минхо подался вперёд. — Ты опять за своё. Опять «я, я, я». А я — что? Я должен сидеть и ждать, пока ты реализуешь свои амбиции?
Джисон поднял взгляд. В комнате горел только ночник на прикроватной тумбочке, и в его тусклом свете лица казались вырезанными из жёлтой бумаги — плоскими, без теней.
— Почему ты не можешь просто поддержать меня? — спросил он. — Почему каждый раз, когда речь заходит о моей карьере, ты...
— Потому что твоя карьера разрушает нас! — Минхо вскочил. — Посмотри на себя. Ты не спишь. Ты не ешь нормально. Ты забываешь про наши планы. Ты превратился в зомби, который только и думает что о музыке.
— Это неправда.
— Правда! — Минхо прошёлся по комнате, и половицы заскрипели под его шагами. — Я забочусь о тебе, а ты этого даже не замечаешь. Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я не устаю?
Джисон молчал. За окном проехала машина, и свет её фар скользнул по стене — жёлтая полоса, исчезнувшая в углу.
— Я просто хочу, чтобы у нас всё было хорошо, — сказал Минхо уже тише. — А для этого нужно, чтобы мы были вместе. Не физически — по-настоящему. А ты... ты всегда где-то не здесь.
Он вернулся к кровати и сел рядом. Взял Джисона за руку.
— Я не говорю «откажись навсегда». Я говорю — откажись сейчас. Будут другие стажировки. Другие конкурсы. А нас может не быть, если ты продолжишь в том же духе.
Джисон смотрел на их переплетённые пальцы. Рука Минхо была тёплой и сухой, с чуть шершавыми подушечками от постоянной работы с танцевальным станком. Родная рука. Любимая.
— Хорошо, — сказал он.
— Что «хорошо»?
— Я откажусь.
Слова упали в тишину, как камни в воду. Где-то за стеной соседи засмеялись — наверное, смотрели телевизор. Радио внизу заиграло что-то бодрое, джазовое.
Минхо долго смотрел на него, будто проверяя — правда ли? Потом улыбнулся и обнял Джисона так крепко, что у того захрустели рёбра.
— Я знал, что ты примешь правильное решение. Ты у меня умный. Ты всё понимаешь.
Джисон не ответил. Он сидел, уткнувшись носом в плечо Минхо, вдыхал запах геля для душа и чувствовал, как внутри что-то медленно опускается на дно.
На следующее утро Джисон написал письмо.
«Уважаемый координатор, я вынужден отказаться от участия в стажировке по личным обстоятельствам. Благодарю за предоставленную возможность. С уважением, Хан Джисон».
Он нажал «отправить» и закрыл ноутбук.
За окном шёл снег — мелкий, колючий, декабрьский. Ветки гинкго покрылись белым налётом, и дерево стало похоже на рентгеновский снимок — чёрные линии на белом фоне.
Минхо ещё спал. Джисон стоял у плиты, жарил яичницу, и слёзы текли по щекам — беззвучно, почти незаметно. Он сам не понимал, почему плачет. Это же правильное решение. Минхо прав. Будут другие конкурсы, другие стажировки. А отношения — одни. И их надо беречь.
Яичница подгорела. Он выбросил её в мусорное ведро и начал заново.
Когда Минхо проснулся, на столе уже стоял завтрак: рис, суп, яичница, нарезанные овощи. Минхо улыбнулся, потрепал Джисона по голове.
— Вот таким ты мне нравишься. Заботливым.
Джисон улыбнулся в ответ. Глаза были сухими.
Тридцатого декабря они встретили Новый год вдвоём. Накупили еды, включили телевизор, смотрели обратный отсчёт на площади Кванхвамун. Когда часы пробили полночь, Минхо поцеловал его и сказал:
— С Новым годом. Пусть этот год будет нашим.
— Нашим, — эхом отозвался Джисон.
За окном взрывались фейерверки — красные, зелёные, золотые. Они отражались в стёклах, рассыпались искрами, гасли. Джисон смотрел на них и думал, что никогда не чувствовал себя таким пустым.
Январь наступил серый и бесснежный. Праздники кончились, город вернулся к обычному ритму: улицы наполнились людьми, метро гудело в час пик, студенты готовились к зимней сессии. Минхо пропадал на репетициях — готовился к весеннему конкурсу, который должен был пройти в марте.
Джисон сидел дома. Дома — это громко сказано. Он сидел в квартире, которая теперь казалась не их общей, а Минховой. Пространство, где он жил, но не обитал. Вещи стояли на своих местах: его синтезатор в углу, его пластинки на полке, его кружка с отбитой ручкой. Но всё это будто принадлежало кому-то другому.
Он перестал ходить в студию. Сначала просто пропустил день, потом два, потом неделю. Минхо говорил: «Отдохни, ты заслужил». И Джисон отдыхал — лежал на диване, листал соцсети, смотрел сериалы, которые не запоминал. Гитара пылилась в углу. Ноутбук с программой для сведения не открывался неделями.
Однажды, в середине января, он набрал Чана. Просто так. Просто чтобы услышать чей-то голос.
— Привет. Как дела?
— Нормально, — голос Чана был осторожным. — Ты куда пропал?
— Да так. Отдыхаю.
— Слышал, ты отказался от стажировки.
Джисон закрыл глаза.
— Да. Личные обстоятельства.
Чан помолчал. Джисон слышал, как на заднем плане играет музыка — кажется, кто-то записывал вокал.
— Это из-за Минхо? — спросил Чан.
— Нет. Из-за меня.
— Джисон...
— Просто хотел узнать, как ты. Пока.
Он повесил трубку и отключил телефон. Сердце колотилось как бешеное. Если Минхо узнает, что он звонил Чану... Джисон вскочил, проверил время. Минхо должен был вернуться через час. Час — достаточно, чтобы стереть историю вызовов, успокоиться, забыть.
Но он не мог забыть. Что-то внутри продолжало звенеть — тихо, но настойчиво, как комар в тёмной комнате.
Вечером того же дня они сидели на кухне. Минхо рассказывал про новую постановку, про то, как один из танцоров подвернул ногу и теперь их состав под угрозой. Джисон кивал, поддакивал, но мысли его были далеко.
— Ты меня вообще слушаешь? — Минхо резко оборвал рассказ.
— Да, конечно. Танцор, нога, состав...
— Я пять минут назад перестал об этом говорить. Ты где витаешь?
Джисон опустил палочки.
— Прости. Просто задумался.
— О чём?
— Ни о чём. О музыке.
Минхо прищурился.
— О музыке? Ты же вроде «отдыхаешь».
— Отдыхаю, — Джисон пожал плечами. — Просто мысли лезут.
Минхо откинулся на спинку стула. В жёлтом свете кухонной лампы его лицо выглядело уставшим.
— Знаешь, иногда мне кажется, что ты меня не ценишь. Я стараюсь. Я забочусь. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. А ты... ты постоянно где-то не здесь.
— Я здесь, — тихо сказал Джисон.
— Нет, — Минхо покачал головой. — Тебя здесь нет уже месяц.
Он поднялся и вышел из кухни. Джисон остался сидеть за столом, глядя в тарелку с остывшим рамёном. За окном ветер раскачивал голые ветви гинкго, и они скребли по стеклу — звук, похожий на царапанье когтей.
Он хотел заплакать, но не мог. Слёзы кончились где-то в декабре.
В конце января позвонила мама. Джисон вышел в коридор, чтобы Минхо не слышал — тот репетировал в гостиной, разложив на полу коврик для растяжки.
— Сынок, как ты? Давно не звонил.
— Прости, мам. Занят был.
— Слишком занят, чтобы позвонить матери? Чем ты так занят?
Джисон прижался лбом к холодной стене. Чем он занят? Он ничем не занят. Он просто существует — ест, спит, ждёт Минхо с репетиции.
— Стажировка, — соврал он. — Помнишь, я рассказывал? Много работы.
— Ах, стажировка! — мамин голос потеплел. — Ты так много работаешь. Горжусь тобой. Только не забывай отдыхать.
— Не забуду. Спасибо, мам.
Он повесил трубку и ещё долго стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене. Ложь далась легче, чем правда. Правда была слишком стыдной. «Я отказался от мечты, потому что мой парень попросил». Нет. Такую правду не говорят.
Из гостиной доносилась музыка — Минхо включил трек для репетиции. Что-то ритмичное, агрессивное. Джисон слышал, как кроссовки выбивают дробь по деревянному полу, и думал, что в этой квартире теперь есть только один танцор. Только одна мечта. Только одна жизнь.
Вторая — ждала. Тихо. Терпеливо. На диване. С выключенным телефоном.
Он подошёл к окну в гостиной. Минхо, разгорячённый репетицией, остановился и посмотрел на него.
— Что?
— Ничего, — Джисон улыбнулся. — Просто смотрю.
— На меня?
— На тебя.
Минхо усмехнулся и вернулся к растяжке. Джисон продолжал смотреть, но видел уже не его — а своё отражение в тёмном стекле. Худое лицо, тени под глазами, плечи опущены. Человек, который исчезает.