Осколок прошлого
1999 год.Астрономическая башня Хогвартса.
Я сидел на краю перил и смотрел вниз.
Высоко.
Достаточно высоко, чтобы разбиться насмерть.
Ветер трепал волосы, ледяными пальцами забирался под ворот рубашки, но холода я почти не чувствовал. Внутри уже давно было холоднее, чем снаружи.
Снизу кто-то кричал. Кажется, Слизнорт и другие преподаватели.
Я не вслушивался.
Все они говорили одинаково:
«Подумай».
«У тебя есть будущее».
«Всё наладится».
Ложь.
После войны ничего не налаживается, ты просто учишься жить среди собственных обломков.
Рука ныла. Старая травма после падения с метлы давно зажила физически, но квиддич для меня закончился. А вместе с ним — и всё остальное.
Смешно.
Всю жизнь мне внушали, что я должен быть лучшим. Наследником. Победителем. Малфоем. А теперь я сидел на краю башни и пытался понять, есть ли вообще хоть одна причина спускаться вниз.
Не умереть хотелось — исчезнуть.
Это разные вещи.
Я закрыл глаза и именно тогда услышал быстрые шаги.
Раздражённые. Торопливые.
А затем её голос:
— Серьёзно?
Я открыл глаза и медленно повернул голову.
Гермиона Грейнджер стояла в нескольких шагах от меня, тяжело дыша после подъёма по лестнице. Волосы растрепались, мантия съехала с плеча, а в глазах вместо страха — злость.
Настоящая, живая злость.
— Ты устроил целое представление, Малфой. Пол Хогвартса теперь торчит под башней.
Я хмыкнул.
— Можешь уйти.
— Могу.
Но не ушла. Вот в этом вся она. Всегда делала то, чего от неё не ожидали.
Она подошла ближе и остановилась у самых перил. Не слишком близко ко мне — будто специально оставляла пространство. Не давила. Не жалела.
И это почему-то било сильнее всего.
Потому что остальные смотрели на меня как на сломанную вещь. А она — как на человека, который сам себя загнал в угол.
— Ты ведь не собирался прыгать, — спокойно сказала Гермиона.
Я усмехнулся.
— А если собирался?
Она пожала плечами.
— Тогда это было бы очень стремно.
Я резко повернулся к ней.
Любой другой начал бы уговаривать. Говорить, что жизнь прекрасна. Что всё ещё впереди.
Но Грейнджер...
Она просто смотрела на меня своим уставшим взглядом.
И только сейчас я вдруг заметил, насколько она сама изменилась после войны.
Не внешне.
Глубже.
Будто внутри неё что-то умерло, но она всё равно продолжала идти вперёд.
Я замечал это и раньше.
В Большом зале.
На уроках.
В коридорах.
Замечал, как она вздрагивает от громких звуков. Как иногда уходит в себя посреди разговора. Как смотрит в пустоту так, будто снова видит войну.
Остальные называли её сильной, а я видел в ней человека, который просто не позволяет себе упасть. Наверное, именно тогда меня и начало тянуть к ней.
Не к отличнице Грейнджер.
Не к героине войны.
А к этой новой Гермионе — холодной, надломленной, опасно собранной из собственных осколков.
Она напоминала мне меня самого, только была сильнее.
— Ты выглядишь так, будто мир закончился, — сказала она, облокотившись на каменные перила.
— Для меня закончился.
— Из-за квиддича?
Меня передёрнуло.
— Ты не поймёшь.
— Конечно, — кивнула она. — Ведь только тебе одному больно после войны.
И вот тогда что-то внутри неприятно дёрнулось.
Потому что в её голосе не было насмешки.
Только усталость.
Такая же, как у меня.
Я впервые посмотрел на неё по-настоящему внимательно.
Бледная.
Синяки под глазами.
Напряжённые плечи.
Она выглядела так, будто сама держится из последних сил.
Но всё равно пришла сюда.
Не спасать меня.
Нет. Она бы никогда никого не спасала ценой себя.
Гермиона просто не позволяла людям врать самим себе.
— И что дальше? — тихо спросил я. — Думаешь, всё станет лучше?
Она долго молчала. Ветер трепал её волосы. Где-то внизу кричали преподаватели.
А потом Гермиона сказала:
— Нет.
Я нахмурился.
— Что?
— Я не думаю, что станет лучше, Малфой.
Честно.
Жёстко.
Без попытки утешить.
И почему-то именно это заставило меня впервые за долгое время почувствовать что-то живое.
Она не врала мне.
Не пыталась подарить надежду.
Просто стояла рядом и смотрела на меня так, будто прекрасно понимала, насколько всё внутри сгнило.
Гермиона перевела взгляд на небо.
— Нас никто не спасет, Драко, — тихо произнесла она.
Повисла тишина.
У меня внутри что-то дрогнуло.
Я вдруг понял: она тоже не знает, как жить дальше, но всё равно живёт.
Через силу.
Через боль.
Через ненависть к миру.
И именно в этот момент меня накрыло осознанием.
Не внезапная любовь.
Не озарение.
Нет.
Скорее понимание того, почему я всё это время не мог перестать наблюдать за ней. Почему искал её глазами в толпе. Почему замечал каждую перемену в её лице. Почему меня раздражало, когда она исчезала из поля зрения.
Потому что она была единственным человеком, который видел во мне не фамилию, не бывшего Пожирателя смерти, не сломанного наследника Малфоев.
Она видела меня настоящего.
И не отворачивалась.
Гермиона выпрямилась и протянула мне руку.
— Спасем себя сами, Малфой.
Я уставился на её ладонь.
Тонкую.
Холодную от ветра.
Она не просила меня жить, не умоляла спуститься. Просто оставляла выбор за мной.
И именно поэтому я вдруг понял, что не хочу падать.
Не сегодня.
Я медленно взял её за руку и впервые за долгое время почувствовал, что всё ещё способен дышать.
А мне до ужаса нравились монстры. Обожал читать про них сказки, когда был маленьким. Это воспоминание пусть и не точно, но отпечаталось в моей жизни. Возможно, она говорила другими словами, или же была более холодной, но я точно знал — она будет моей.