Глава 5. Порог бездны
«Поступки настоящего полностью
подчёркивают равнодушие прошлого...»
Ночной казанский закоулок, зажатый между двумя серыми хрущёвками, до боли напоминал Дине то самое место из восемьдесят шестого года. Тот же пронизывающий до костей ветер, те же холодные кирпичные стены, и то же тяжёлое небо, висевшее над головой грязной простынёй. Прошло три года, но декорации этого города не изменились вовсе.
Вот только декорации сменили актёров.
Вместо легкомысленного Марата с его вечными мальчишескими смешками, рядом с ней стоял Туркин. Он лениво подпирал плечом облупившуюся стену, пряча руки в карманы своей неизменной распахнутой кожанки, и изучал темноту двора тяжёлым, натренированным взглядом супера Универсама.
Дину же натурально штормило. Внутренняя броня, которую она так упрямо выстраивала все эти дни, сейчас дала глубокую трещину. Перед глазами до сих пор стояла страшная картина: глухой хруст костей, судорожные движения Цыгана на обледенелой земле и багровая кровь, хлынувшая из его носа на девственно-белый снег.
Она была столичной, домашней девчонкой, и это жестокое, будничное насилие казанских подворотен выжгло внутри последние остатки самообладания. Руки мелко, судорожно дрожали, а в горле стоял удушающий ком растерянности и подступивших слёз.
Пытаясь хоть как-то заземлиться и заглушить этот липкий, парализующий страх, Дина шустро полезла в карман пальто. Пальцы едва слушались, когда она вытащила помятую пачку и неловко попыталась чиркнуть зажигалкой.
Огонёк сорвался дважды, прежде чем ей удалось подпалить кончик сигареты. Она порывисто сделала первую, глубокую затяжку, надеясь, что табачный дым принесёт ей привычное облегчение.
Но горькая, едкая гарь мгновенно обожгла непривыкшее горло. Дина согнулась пополам, заходясь в сухом, надрывном и болезненном кашле. Она судорожно прижала ладонь к губам, а глаза моментально заслезились от жжения.
Валера, до этого молча наблюдавший за её мучениями, хмуро сдвинул брови. На его лице не появилось ни капли прежнего издевательского равнодушия.
Он сделал всего один короткий шаг, вмиг оказавшись вплотную, и резким, но удивительно аккуратным движением просто вырывл тлеющую сигарету прямо из её онемевших пальцев. Даже не затягиваясь, Турбо силой швырнул её далеко в серый придорожный сугроб.
— Курить научись сначала, — негромко, но чертовски убедительно проворчал он, заглядывая ей под светлые пряди.
Дина замерла, медленно восстанавливая дыхание, и в этой мрачной тишине переулка мысли со свистом утянули её в прошлое.
В голове яркой вспышкой отозвались воспоминания с этого места три года назад. Марат ведь тогда поступил ровно наоборот.
Когда она брезгливо морщилась и просила убрать эту гадость, Суворов легкомысленно усмехался, силой пихал ей этот табак под нос и заставлял затянуться, приговаривая, что так она станет «как взрослая». Ему было плевать на её кашель и её нежелание — он ломал её границы ради забавы.
А этот кудрявый уличный дикарь, которого она ещё утром презирала всей душой, сейчас просто отобрал у неё сигарету. Без лишних слов, без издёвок, просто потому что увидел, что Дине не по нраву это курево и ей физически плохо.
Эта простая, угловатая пацанская забота ударила Воронцову сильнее, чем кулак Турбо ударил Цыгана. Она беззащитно подняла на него свои огромные, полные застывших слёз глаза, впервые видя за кожаной курткой универсамовского авторитета кого-то, кто действительно готов защитить её от этой казанской тьмы.
— Да.. — тихо ответила Дина, так и не сумев выбраться из вязких мыслей о прошлом.
Голос её прозвучал словно безжизненная ниточка, потерявшись в морозном воздухе.
Туркин это заметил сразу.
Его цепкий взгляд уличного пацана моментально уловил, как она ушла в себя, застыв на месте с пустым, направленным вдаль взором. Валера не стал лезть с расспросами или давить на неё. Он лишь молча отступил на шаг назад, возвращаясь в свое привычное, обычное положение у стены хрущёвки.
Они простояли в этой тишине переулка где-то с минуту. Казанская метель лениво кружила между ними, бросая редкие белые хлопья на воротник её строгого пальто и на жёсткую кожу его куртки. Турбо всё это время не сводил с Дины глаз, разглядывая её профиль как-то по новому, с явной, непривычной для себя опаской.
После этой злосчастной сигареты, когда он увидел её беззащитные, полные готовых хлынуть наружу слёз глаза, в нём поселилась глубинная уличная тревога. Он действительно переживал, понимая, насколько сильно всю эту домашнюю столичную девчонку штормило от криминальной грязи Казани.
Наконец Валера шумно выдохнул, выпуская изо рта густое облако пара, и нарушил молчание. Не меняя позы у кирпичной кладки, он начал новый разговор, стараясь говорить как можно спокойнее:
— Чё дальше по плану?
Он выделил слово «план» особой, веской интонацией, прямо намекая на те самые намокшие записи в блокноте Арины, которые сейчас надёжно прятались в кармане пальто у Дины. Деньги у Цыгана они забрали, первая точка была пройдена, но впереди оставались куда более опасные уличные имена.
Дина не сразу отозвалась на его голос, словно ей требовалось время, чтобы пробить эту невидимую стену между воспоминаниями того года и суровой реальностью. Она сделала медленный, глубокий вдох, заставляя себя окончательно вернуться в холодный казанский закоулок.
Опустив взгляд на свои дрожащие пальцы, Воронцова решительно залезла в глубокий карман пальто. Тонкая обложка блокнота Арины легла в её ладонь привычной, но от этого не менее тяжелой ношей.
Дина аккуратно раскрыла тетрадь в клеточку на той самой многострадальной странице, где чернила уже успели просохнуть, и, затаив дыхание, вслух озвучила оставшиеся две строчки:
— «Пятница. В 20:00 — Бесов», — Воронцова сделала короткую паузу, переводя дух, а затем прочитала последнее. — «Найти Алёну, спросить про Бессмертного».
Голос её прозвучал ровно, но в тишине проулка эти имена повисли мёртвым грузом. Дина подняла глаза на Валеру, пытаясь отыскать на его лице хоть какую-то подсказку. Сама она не имела ни малейшего понятия, кто прячется за этими уличными кличками, но собственная чуйка подсказывала ей: Турбо эти имена точно знакомы.
Валера слушал её, не перебивая, и взгляд его тёмных глаз медленно стекленел, замирая в одной точке где-то на облупившейся кирпичной кладке напротив. Казанская метель продолжала засыпать их сугроб за сугробом, но Туркин этого холода уже не чувствовал — внутри него всё сжалось в один тугой, тяжёлый узел.
Вслух он не произнёс ни слова, но в его голове в эту минуту шёл лихорадочный, суровый подсчёт. Валера прекрасно знал Беса с Разъезда, и тем более Кощея. Он досконально, до малейших гнилых деталей понимал, как устроена уличная изнанка этих пацанов.
Это не был придурковатый Цыган из Дома Быта, которого можно было прижать к стене дешёвым шантажом про Жёлтого и забрать копеечный долг. Бесов и Кощей играли по совершенно другим, взрослым и безжалостным правилам. Они крутили дела с мрачными притонами, контролировали кабаки, где ломались чужие жизни, и уличные понятия у них давно стали просто удобной ширмой для настоящего, грязного криминала.
Если Цыган после первого же удара в нос покорно полез в карман за рублями, то эти двое девчонку даже слушать не станут.
Турбо покосился на Дину, разглядывая её хрупкую фигуру, её бледное лицо и шерстяной платок, на котором таяли редкие снежинки. Он вспомнил, как она всего пять минут назад согнулась пополам от одной-единственной затяжки, как судорожно кашляла и как беззащитно смотрела на него своими большими, полными слёз глазами после обычного дворового прессинга.
И Валера отчётливо, с пугающей ясностью осознал: если он сейчас позволит ей сделать этот шаг, если они прямо завтра пойдут к Бесу или сунутся искать Кощея — это сгложет и сведёт девчонку с ума окончательно.
Она была домашней, чистой, московской. Она приехала сюда со своей детской верой в справедливость и тетрадкой в клеточку, совершенно не понимая, в какую бездну пытается заглянуть.
Настоящий казанский криминал — это не просто разбитые носы на хоккейной коробке. Это кромешная, душная тьма, которая пережуёт эту гордую Воронцову за секунду, растопчет её столичную спесь и выплюнет обратно на вокзал, если вообще оставит живой.
Дина к такому не была готова. Ни психологически, ни внутренне. Она ещё от вида крови Цыгана отойти не могла, а тёрки со старшими с Разъезда — это лобовое столкновение с вещами, от которых у самого Валеры порой мороз по коже пробегал.
Приказ Адидаса «присмотреть за ней» в эту секунду трансформировался в голове Турбо во что-то глубоко личное. Ему стало по-настоящему, по-мужски страшно за неё.
Валера понимал, что главная его задача сейчас — не просто ходить за ней хвостом и караулить у телефонных будок, а стать для неё сплошным, непробиваемым щитом. Сдержать её упрямый, глупый напор, замедлить её, уберечь от этого страшного прыжка на амбразуру, пока он сам тайно не разведает обстановку через Универсамовских пацанов.
Турбо глубоко вздохнул, силой выныривая из этих тяжёлых мыслей, больно сжал челюсти, и, наконец, перевел на Дину свой привычный, спокойный взгляд.
— Это потом, Воронцова. Цыган — это тебе так, разминка была. К Бесу и Кощею соваться сейчас не надо, они тебя живьем сожрут.
На его слова Дина только округлила глаза в полном непонимании. Ей казалось, что после того, как они так легко и быстро забрали деньги у Цыгана, весь этот уличный мир устроен одинаково просто — достаточно показать характер или иметь за спиной силу. Но Туркин сейчас упрямо ставил перед ней новую непробиваемую стену.
— Да что такого в этих твоих пацанах?! — вскинулась она, уставившись на него с возмущением.
А затем, сердито выдохнув и посильнее закутавшись в воротник пальто от очередного порыва ледяного ветра, злобно добавила:
— Я сюда за этим и приехала! Что мне ещё здесь делать?
Но Турбо быстро обрубил её на полуслове, сделав шаг вперёд и заглядывая прямо в пылающее от злости лицо. Наглая уличная ухмылка на его губах так и не появилась — он говорил жёстко, веско и бил своими вопросами точно в цель.
— А там ты что будешь делать? Ну придешь ты туда, а дальше?
В тишине закоулка его низкий голос отозвался тревожным эхом. Валера скрестил руки на груди, не спуская с Дины сурового взгляда и заставляя её саму наконец задуматься над тем, насколько глупым и неподготовленным был её план.
Он заговорил тише, но с каждым словом забивал гвозди в её столичные иллюзии:
— Ты думаешь, они перед тобой извиняться побегут? Или в сугроб лягут, как Цыган? Бес за секунду раскусит, кто ты и откуда, а Кощей... Кощей вообще людей за людей не считает. Приедешь туда — и тебя там же, в кабаке, и закопают. Никто даже искать не станет.
Турбо сделал короткую паузу, давая ей возможность полностью переварить эту страшную, но честную уличную правду.
— Пошли, провожу, — уже спокойнее, но не терпящим возражений тоном скомандовал Туркин, кивнув на выход.
Дина не ответила.
Она лишь демонстративно, с тяжелым вздохом захлопнула намокший блокнот сестры, резким движением спрятала его глубоко в карман своего строгого пальто и решительно направилась на выход из тёмного закоулка.
Турбо спорить не стал. Молча, никуда не торопясь, он двинулся следом за ней, по ходу дела снова оглядывая глазами промерзшую улицу.
Они шли обратно по направлению к её дому через усиливающуюся казанскую метель. Снег летел прямо в лицо, колючий ветер завывал между серыми безликими хрущёвками, но Дина этого холода почти не замечала. Голова шла кругом, а мысли лихорадочно цеплялись одна за другую, пытаясь выстроить хоть какую-то логику в этом безумном дне.
Воронцова изо всех сил пыталась понять, как ей правильно поступить. Внутренний голос, привыкший никому не доверять на этих грязных улицах, упрямо твердил, что нужно держаться от универсамовских пацанов подальше.
Но здравый смысл и холодный расчёт, который вёл её из самой Москвы, заставляли признать очевидное. Туркину действительно стоило поверить. Хоть он и был, по её твёрдому убеждению, уличным дикарём и дураком знатным, но этот дурак знал Казань изнутри.
Он знал правила, по которым этот город ломал людей, и его жесткие, грубые слова про Беса и Кощея прозвучали слишком убедительно, чтобы их игнорировать. Без него она бы просто пропала у первого же привокзального кабака.
Поэтому Дина упрямо шагала вперёд, увязая в сугробах, и больше не пыталась бежать от своего кудрявого «хвоста», тайно принимая его пацанское покровительство.
***
Внутри подвала Универсама стоял привычный рабочий гул. Всё помещение дышало сыростью, въевшейся в стены гарью и дешёвым табаком, а тусклые лампы под невысоким потолком едва пробивали этот застоявшийся полумрак.
Скорлупа шумно отрабатывала удары на потрёпанных матах в углу, где-то у стены со скрежетом и хлопками перебирали блины на самодельной штанге, а рваный мотив из радиоприемника заглушался громкими, резкими пацанскими выкриками.
В самом центре помещения, на самодельном тренировочном ринге, огороженном толстыми канатами, шёл жаркий спарринг. Вова Адидас и Зима в тяжёлых кожаных перчатках бурно и ожесточенно били друг другу лица, отрабатывая уличные двойки и уклоны. Они двигались шустро, по-боевому, шумно выдыхая при каждом замахе.
А Марат, сидящий в стороне на продавленном деревянном ящике, совершенно не обращал внимания на этот пацанский махач.
Он хмурно ковырял пальцем дырку на своей спортивной штанине и без умолку ворчал о Дине. Вся эта ситуация с Воронцовой и Турбо не давала ему покоя, сжигая изнутри дикой ревностью.
Пока Вова и Зима в очередной раз сцепились в клинче, обмениваясь хлёсткими ударами по корпусу, Марат не выдержал, резко поднял голову и громко спросил брата:
— Вов, ты зачем вообще Турбо в это втянул? Он сейчас к ней приклеится, и мы пацана потеряем!
В этот самый момент Вова от такой неприкрытой, наглой глупости младшего брата окончательно потерял концентрацию.
Сдержаться он не сумел. Сорвавшись от злости на Марата, Адидас на автомате, со всего маху всадил мощный удар ровно в нос Зиме.
Парень от неожиданности сразу пошатнулся, выматерился сквозь зубы и схватился перчаткой за окровавленное лицо, отходя к канатам.
Вова тяжело, шумно выдохнул через нос, опустил руки и даже не взглянул на пострадавшего друга.
Развернувшись корпусом к брату, Адидас сделал широкий, угрожающий шаг к краю ринга и сверху вниз посмотрел на Марата. В его глазах горело опасное, собранное раздражение.
— Марат, ты заебал, — сквозь зубы процедил Вова.
Он принялся зубами шустро стаскивать с рук тяжелые боксёрские перчатки. Одну за другой с силой швырял их прямо под ноги младшему брату. Кожаные снаряды со стуком приземлились рядом с Маратом, из-за чего тот подсознательно дёрнулся на своем ящике и испуганно моргнул.
Вова сделал ещё один короткий шаг, нависая над ним всем своим авторитетом, снова заглянул младшему брату прямо в душу и с тяжёлым, опасным нажимом продолжил:
— Сколько раз тебе нужно повторить, что Турбо за Воронцовой чисто присматривает?
Марат замолчал.
Он лишь плотно сжал челюсти и исподлобья, со жгучей обидой и злостью уставился на старшего брата.
Спорить дальше с Адидасом, который только что в сердцах разбил нос собственному другу, было откровенно опасно для здоровья.
Парень поглубже засунул руки в карманы своей спортивной кофты и упрямо отвернулся, всем своим видом показывая, насколько он не согласен.
В этот момент из-за канатов ринга наконец вылез Зима. Хмурясь от тупой боли, он вовсю орудовал грязным серым полотенцем, шумно вытирая багровую кровь, которая продолжала сочиться из его разбитого носа.
Посмотрев на братьев Суворовых, он оценил масштаб семейной драмы и решил, что обстановку в подвале пора срочно разряжать, пока они не поубивали друг друга.
Забросив полотенце на плечо, Зима неторопливо подошел к обшарпанному столу, шмыгнул носом и иронично вставил свои пять копеек:
— Да ладно тебе, Маратка, чё ты орёшь?
Он криво, понимающе усмехнулся, подмигнув другу здоровым глазом.
— Там у девки характер — пиздец, одним словом. Ну, ты знаешь... Турбо её за пару дней караула задолбать успел сильнее, чем ты Адидаса. Так что выдыхай, не приклеится он к ней. Скорее она ему башку этой штангой проломит.
Вова, услышав шутку друга, заметно расслабился. Тяжёлое напряжение, висевшее над рингом, наконец начало спадать.
В этот момент железная дверь в подвал с громким, противным звяканьем распахнулась. На пороге качалки, окутанный клубами морозного пара, показался Турбо.
Он зашёл спокойно, вальяжно, как и обычно, лениво держа в зубах тлеющую сигарету. Неторопливо он пошёл через весь зал к пацанам, на ходу небрежно кивая и с здороваясь со скорлупой, которая вовсю потела на матах.
Подойдя к обшарпанному столу у ринга, Турбо первым делом протянул руку Адидасу, намертво игнорируя злой, сверлящий взгляд Марата сбоку. Пожав руку лидеру, Валера оперся бедром о край стола и без лишних предисловий выдал ему прямо в лицо:
— Девчонка-то... к Кощею намылилась.
Туркин сделал короткую паузу, глубоко, жадно затянулся, заставляя огонёк сигареты ярко вспыхнуть в полумраке подвала, и медленно выпустил густую струю сизого дыма. Чуть прищурив глаза, он веско добавил:
— После Дома Быта смелости набралась, видать.
Турбо наконец докурил сигарету до самого фильтра и небрежным щелчком выкинул её прямо в дальний угол подвала. Медленно выдохнув последние остатки никотина, он перевел взгляд на Вову.
Адидас оставался внешне абсолютно спокойным. Он точно знал и подсознательно подозревал, что эта москвичка не станет сидеть дома и рано или поздно сделает этот опасный шаг.
Суворов был готов к такому раскладу, только вот одна конкретная деталь в словах Турбо его всё-таки зацепила. Вова коротко, с лёгким недоумением глянул на Валеру и спросил:
— Дома Быта?
Туркин, устроившись поудобнее у края стола, спокойно пожал плечами.
— Ну да. У Цыгана долг отжали.
Марат от этих слов натурально взлетел со своего деревянного ящика. Он подскочил к пацанам, и в его глазах снова вспыхнула та самая бешеная, ревнивая злость.
Пацан уставился на старшего и требовательно, срываясь на крик, спросил:
— Ты чё, Турбо, девчонку в Дом Быта таскал?!
Валера даже головы в его сторону не повернул. Глядя куда-то себе под ноги, на грязный бетонный пол качалки, он лишь удовлетворенно, сыто хмыкнул, вспоминая, как гордая Воронцова вжималась в его плечо на чужом крыльце:
— Таскал... — лениво отозвался Турбо, и на его губах снова показалась та самая высокомерная уличная ухмылка.
— Сама попёрлась.
А затем Туркин медленно поднял глаза, уставился прямо в перекошенное от злости лицо младшего Суворова и специально, с явной издёвкой, добил его эго наотмашь:
— Не мог же я её одну оставить. Правильно, Маратка?
— От-те на... — протянул Зима, шумно шмыгая разбитым носом и вовремя вклиниваясь в разговор, не давая взбешенному Марату вставить и слова.
Он аккуратно поправил грязное полотенце на плече и выразительно покачал головой, переводя ошарашенный взгляд с Турбо на притихшего Адидаса.
Новость о том, что столичная Воронцова уже успела подмять под свои цели Туркина и лихо обнести Цыгана прямо на Строителей, окончательно ломала все его недавние шутки про «нежную гражданскую девчонку».
Вова медленно перевел тяжелый, задумчивый взгляд с Зимы на Турбо, задерживаясь на его наглой, довольной ухмылке, а затем посмотрел на готового взорваться Марата.
Младший брат стоял, тяжело дыша через нос, сжимая кулаки до побеления костяшек и задыхаясь от бессильной ярости.
Понимая, что семейная драма сейчас перерастёт в банальный подвальный беспредел, Вова просто коротко, устало усмехнулся от лица младшего брата.
Поставив точку в пацанских разборках, Адидас поглубже засунул руки в карманы штанов. Он обвёл многозначительным взглядом всю троицу, разом перебивая любые попытки Марата броситься в драку, и негромко, но чертовски пророчески подытожил:
— Чувствую, натворит она тут делов...
В подвале снова воцарилась тяжёлая тишина, что прерывалась лишь далёким скрипом штанги. Первая маленькая победа Дины была позади, но впереди её уже ждала тень Кощея, и пацаны Универсама отчётливо понимали: казанские улицы этого так просто не оставят.