Озвучивание не поддерживается в этом браузере
часть 8.Затишье перед бурей.
Особняк Каулитцев встретил нас мертвенным светом прожекторов. Это не был уютный дом — это была бетонная крепость с огромными панорамными окнами, за которыми скрывалась холодная, выверенная роскошь. Том заглушил мотор, и в салоне повисла такая тишина, что я слышала собственное пульсирующее сердце.
— Выходи, — бросил он, даже не глядя на меня.
Я вышла из машины, чувствуя, как ноги подкашиваются от слабости. Огромный холл встретил нас запахом дорогого парфюма и чем-то металлическим.Ханс Каулитц стоял у бара, разглядывая какой-то документ. Он не обернулся, когда мы вошли, но я почувствовала, как воздух в комнате сразу стал густым и тяжелым.
— Присаживайся, Элеонор, — Ханс произнес моё имя так, будто пробовал на вкус дорогое и редкое вино. Сухо, властно, без тени тепла.
Я опустилась в кожаное кресло, стараясь не морщиться от боли в ребрах. Том встал за моей спиной, опершись на спинку. Его присутствие ощущалось как тяжелая тень, давящая на плечи. Напротив, в углу на диване, я заметила Билла. Он выглядел как привидение: бледный, с бокалом воды в руках, он смотрел на меня так, будто я уже была покойницей.
— Мой сын сказал, что вчера произошел досадный инцидент, — Ханс
наконец повернулся. Его лицо было как каменная маска.
— Машина в хлам. Но ты, я вижу, цела.
Он подошел ближе и остановился в шаге от меня. Я заставила себя не отпрянуть. Его взгляд медленно прошелся по моему лицу, задерживаясь на слое грима, который под ярким светом ламп казался жалкой попыткой скрыть правду.
— Знаешь, Элеонор, — начал он тихим, вкрадчивым голосом, — Том иногда бывает излишне азартным. Но он мой сын. А Каулитцы никогда не признают ошибок публично.
Он наклонился ко мне, и я почувствовала запах его дорогого табака.
— Ты еще учишься в школе. И мне бы очень не хотелось, чтобы твое «неудачное падение» превратилось в грязный скандал о насилии над несовершеннолетней. Понимаешь, о чем я? Ты ведь умная девушка. Ты не хочешь, чтобы у твоего опекуна возникли проблемы с законом из-за «ненадлежащего присмотра» за тобой.
Это был театр. Ханс
не защищал меня от Тома
— он просто играл роль «справедливого главы семьи», чтобы я поняла: жаловаться некому. Весь этот особняк, вся эта фамилия — это одна большая бетонная стена, о которую я разобьюсь, если попробую идти против них. Он просто «напоминал» мне, что моя тишина — это залог моего спокойствия.
— Я всё поняла, мистер Каулитц, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. Моя наивность окончательно сдохла в этот момент.
— Хорошо, Элеонор, — Ханс выпрямился и коротко кивнул сыну. — Том, займись гостьей. И в следующий раз будь аккуратнее с игрушками. Они ломаются быстрее, чем кажется на первый взгляд.
Ханс вышел, оставив за собой шлейф ледяного безразличия. В холле повисла гнетущая тишина. Том медленно обошел кресло и встал прямо предо мной. Его лицо исказилось в торжествующей ухмылке.
Он не стал разыгрывать нежность. Он просто по-хозяйски положил руку мне на колено, и я почувствовала, как его пальцы сжались, напоминая о том, кто здесь на самом деле диктует правила.
— Слышала папочку? — прошептал он, склонившись так низко, что его дыхание обожгло мою щеку. — Теперь ты официально под моим присмотром, зеленоглазка. И если ты хоть пикнешь в школе или своей Несс... вспомни, что он сказал про твоего опекуна. У нас длинные руки.
Я смотрела на его идеальное, порочное лицо и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно меняется. Страх начал превращаться в ледяную ярость.
— Ты думаешь, ты победил, потому что твой отец умеет запугивать девчонок? — ядовито прошептала я, игнорируя то, как его рука сильнее впилась в моё колено.
— Ты просто трус, Том. Который прячется за спину папы каждый раз, когда не справляется с управлением.
Ухмылка мгновенно слетела с его лица. Его глаза потемнели, превращаясь в два бездонных провала.
— Что ты сказала? — его голос стал опасно тихим.
В этот момент Билл на другом конце комнаты громко поставил бокал на столик, заставив нас обоих вздрогнуть.
— Хватит, Том! Ты же видишь, ей больно, — подал голос Билл, поднимаясь с дивана.
Том проигнорировав его не сводил с меня глаз. В полумраке холла он казался огромным, подавляющим, его аура буквально вытесняла воздух из легких. Его пальцы на моем колене сжались так сильно, что я едва не вскрикнула. Это не было жестом защиты — он просто обозначал свои права на меня.
— Том, хватит, — голос Билла прозвучал жалко, как надтреснутое стекло. — Отпусти её.
Том медленно, с явным нехотя, убрал руку. Но прежде чем выпрямиться, он намеренно провел ладонью по моему лицу, задевая разбитую губу. Его взгляд при этом оставался тяжелым и холодным.
— Свободна, — бросил он, развернулся и, не оглядываясь, пошел вверх по лестнице. Каждое его движение излучало уверенность человека, который точно знает: добыче бежать некуда.
~ В машине ~
Мы ехали по ночному шоссе в тяжелом молчании. Билл вцепился в руль так, будто это была его единственная опора.
— Он ненормальный, Эль, — наконец глухо произнес он. — Ты зря его провоцируешь. Ты думаешь, что твоя дерзость — это щит, но для него это просто повод ударить сильнее.
— А ты? — я повернулась к нему, игнорируя пульсирующую боль в ребрах. — Ты просто будешь смотреть? «Элеонор, не зли его»... Это всё, на что ты способен?
Билл резко затормозил у моего подъезда. В его глазах я увидела только бессилие.
— Я просто не хочу, чтобы от тебя ничего не осталось. Завтра... просто попытайся не попадаться ему на глаза.
~ Дома ~
Я зашла в квартиру и первым делом подошла к зеркалу. Стерев остатки грима, я увидела настоящую себя: разбитое лицо, воспаленные глаза, но внутри — холодная, звенящая ярость.
Телефон разрывался.
«Несс: Эль, ответь! Я у твоего подъезда! Открой сейчас же!»
Я рванула к двери и впустила подругу. Несс влетела внутрь, мгновенно оценив моё состояние.
— Ты была у них в особняке?! — она почти кричала. — Эль, ты понимаешь, во что вляпалась? Каулитцы держат этот город! Что они сказали?
— Его отец назвал меня Элеонор, — я прислонилась к стене, чувствуя, как меня бьет крупная дрожь. — Он не собирается наказывать Тома. Он просто припугнул меня моим опекуном, чтобы я молчала. А Том... он думает, что теперь я его ручная кукла.
— Тебе нельзя завтра в школу, — Несс схватила меня за руки. — Давай спрячемся.
Я посмотрела на свои кулаки и медленно разжала их.
— Нет. Завтра я иду на занятия. И я не буду прятаться под капюшоном, Несс. Пусть все видят. Пусть он знает, что его отец не смог меня напугать.
— Эль, это война, — прошептала Несс, глядя на меня с ужасом и восхищением.
— Значит, будем воевать, — ответила я.
~3 недели спустя~
Все это время я раз за разом переслушивала запись на диктофоне. Шипение помех, властный, пробирающий до костей голос Ханса, издевательский шепот Тома... Я часами сидела в тишине, глядя в одну точку, и думала: стоит ли оно того? Эта запись была моей единственной страховкой, моим крошечным щитом против их огромной империи, но в то же время она жгла мне руки, словно раскаленный уголь.
Школу я старалась не пропускать, хотя давалось это с трудом. С оценками всё было плохо — моя успеваемость пошла под откос из-за того, что по чьей-то жестокой прихоти я неделями пропускала учебу, зализывая раны и прячась от мира. Но за последние три недели ни Том, ни Билл не появлялись. Я была этому искренне рада, втайне надеясь, что Ханс всё-таки нашел способ держать своего неуправляемого сына на коротком поводке.
— Эль, привет! — из мыслей меня вырвал бодрый голос.
Ко мне подошел Хардин со своей неизменной, неотразимой улыбкой. На секунду мне стало легче: он был частью той «нормальной» жизни, по которой я так отчаянно скучала.
— Привет! Как дела? — отозвалась я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно, и поправляя лямку рюкзака.
— Да нормально всё, а у тебя? — поинтересовался он, внимательно вглядываясь в моё лицо, словно пытаясь найти подвох в моей внезапной бодрости.
До самого звонка мы стояли у шкафчиков и просто разговаривали. С Хардином было удивительно легко — он не задавал лишних вопросов о моих шрамах, не смотрел на меня с той приторной жалостью, от которой хочется лезть на стену. Мы обсуждали какой-то дурацкий тест и школьные сплетни. В эти минуты я почти поверила, что туман вокруг меня рассеялся, и я снова стала той самой Эль, чьей главной проблемой были плохие оценки.
Но когда прозвенел звонок, Хардин внезапно притормозил. Он закинул рюкзак на плечо и, прежде чем уйти, посмотрел на меня как-то иначе — слишком внимательно, слишком глубоко.
— Увидимся на ланче, Элеонор? — бросил он и подмигнул.
Я застыла на месте, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холод. В школе меня все, абсолютно все называли Эль. Имя «Элеонор» существовало только в официальных бумагах и в устах Ханса Каулитца. Оно прозвучало из уст Хардина с той же вкрадчивой интонацией, с какой его произносили в ту ночь в особняке.
— Откуда ты... — начала я, но Хардин уже растворился в толпе учеников, лишь небрежно махнув мне рукой на прощание.
Весь урок литературы я просидела как на иголках. Слова учителя превратились в белый шум, а строчки в учебнике расплывались перед глазами. Я открыла тетрадь и вместо конспектов начала неосознанно выводить на полях имя: Ханс. Потом чуть ниже — Том. И, наконец, рядом поставила знак вопроса напротив имени Хардин.
Связь казалась безумной, но три недели тишины со стороны Каулитцев теперь виделись мне в ином свете. Что, если они не оставили меня в покое? Что, если они просто сменили тактику? Том слишком одержим контролем, чтобы просто исчезнуть, а Ханс слишком расчетлив, чтобы оставить свидетеля без присмотра.
Я вспомнила, как Хардин «случайно» оказался рядом, когда я впервые после тех событий вернулась на учебу. Как он всегда оказывался поблизости в последние дни, аккуратно заполняя собой пустоту. Мог ли он быть их глазами и ушами?
Когда прозвенел звонок на ланч, я медленно сложила вещи. В голове набатом стучало его: «Увидимся, Элеонор».
Я вышла в коридор и почти сразу увидела его. Хардин стоял у окна, но, заметив меня, не бросился навстречу. Он просто дождался, пока я подойду, и мягко улыбнулся — так искренне, что моё подозрение на секунду дало трещину.
— Ты выглядишь так, будто на тебя свалились все беды мира сразу, — тихо сказал он, забирая у меня тяжелый учебник по истории. — Пойдем на задний двор? Там сейчас никого, и можно нормально подышать.
Мы вышли на улицу. Весенний воздух был свежим, но я всё равно не могла расслабиться. Мы сели на старую скамью под раскидистым дубом. Хардин не пытался сесть слишком близко, он уважал моё пространство, и это подкупало.
— Насчет «Элеонор»... Прости, если это прозвучало странно, — он взглянул на меня, и в его глазах читалось сочувствие. — Я видел твоё личное дело на столе у секретаря, когда меня вызывали из-за прогулов. Красивое имя. Редкое.
Тебе оно очень идет, зря ты его прячешь.
Его голос звучал так спокойно и обыденно, что мне стало неловко за свою паранойю. Может, я действительно схожу с ума? Вижу врагов в каждом, кто просто проявляет ко мне интерес?
— Просто я к нему не привыкла, — ответила я, рассматривая свои пальцы. — Оно звучит слишком... официально.
— Оно звучит благородно, — мягко поправил он.
Хардин замолчал на мгновение, а потом добавил: — Знаешь, Эль... я заметил, что последние недели ты сама не своя. Если тебе нужно выговориться или если кто-то... ну, знаешь, давит на тебя — ты можешь сказать мне. Я не из тех, кто бежит жаловаться учителям, но я
умею слушать.
Он посмотрел на меня так, будто действительно был готов защитить меня от всего мира. В этот момент мне до боли захотелось ему поверить. Захотелось рассказать и про аварию, и про особняк, и про этот чертов диктофон, который жмет мне плечо через лямку сумки.
— Почему ты мне это говоришь? — спросила я, и мой голос дрогнул.
Хардин пожал плечами, глядя куда-то вдаль.
— Потому что я знаю, каково это — когда кажется, что ты один против всех. У каждого из нас есть свои скелеты в шкафу, Эль. Но иногда полезно завести кого-то, кто поможет держать дверцу этого шкафа закрытой.
Он протянул мне яблоко, которое достал из кармана куртки, и снова улыбнулся.
— Ешь. Тебе нужны силы. Впереди еще две лекции, а ты за весь день, кажется, и глотка воды не сделала.
Я взяла яблоко, чувствуя, как лед внутри меня начинает медленно подтаивать. Хардин был таким теплым, таким настоящим... Совсем не похожим на холодный и жесткий мир Каулитцев. Но где-то в самой глубине сознания всё еще бился крошечный, едва слышный сигнал тревоги.
____________________________________
Как думаете Хардин нам друг или враг?..
Комментарии