Четыре лета надежды

Прошла неделя.

Каждое утро я просыпалась до петуха, садилась на лавочку под яблоней и ждала, когда он выйдет. Ангелина, конечно, была рядом — сначала ворчала, что рано, потом привыкла и даже перестала задавать вопросы.

Мы сидели вдвоём в утренней тишине, пили чай из одной кружки (я делала вид, что не замечаю, как Ангелина пьёт прямо из моей) и смотрели на соседский двор.

Он выходил в одно и то же время — без пяти шесть.

Серую футболку я узнавала уже издалека. Он садился в машину, заводил двигатель и выезжал со двора.

Каждое утро я махала.

Каждое утро он поднимал руку с руля.

Ни одного лишнего слова. Просто жест. Ритуал.

— Он мог бы уже выучить твоё имя, — сказала Ангелина однажды с раздражением.

— Он знает моё имя, — ответила я.

— А почему не зовёт?

— Не знаю.

Ангелина фыркнула и ушла кормить уток, оставив меня одну.

Но одну — ненадолго. Через пять минут она уже бежала обратно с криком: «Оль, а я придумала!»

— Что?

— Давай ты ему что-нибудь нарисуешь? Ты же рисуешь. Нарисуй корову. Или трактор. И подари.

Я посмотрела на неё как на сумасшедшую.

— Ты предлагаешь мне подойти к нему и вручить рисунок?

— Ну да!

— Чтобы он подумал, что я ненормальная?

— Он и так знает, что ты ненормальная, — сказала Ангелина. — Ты же на него пялишься каждое утро.

Я закатила глаза.

— Это не считается.

— Считается, — отрезала Ангелина. — Если б он не замечал, он бы не махал.

Я задумалась.

В её словах был смысл. Небольшой, крошечный, но был.

---

В тот же день я взяла альбом и нарисовала трактор.

Получилось ужасно. Я перерисовала — получилось чуть лучше. С третьего раза я нарисовала трактор, который был похож на трактор. Синий, с большими колёсами, с чёрным сиденьем.

— Класс, — сказала Ангелина, заглядывая через плечо. — А теперь подпиши.

— Что подписать?

— «Оле» или «для тебя». Ну, что-нибудь.

Я подписала внизу мелким почерком: «Нарисовала Оля».

— А теперь неси, — сказала Ангелина.

— Куда?

— К нему во двор. Положи на крыльцо.

— Ты с ума сошла.

— Ну и что? — Ангелина упёрла руки в бока. — Ты же всё равно туда ходишь за молоком. Возьмёшь бидон, заодно положишь рисунок.

— Я не могу.

— Можешь. Ты просто боишься.

Я боялась. До дрожи в коленках, до противного холодного пота на спине.

Но я взяла альбомный лист, свернула его трубочкой и пошла.

Ангелина — за мной, конечно.

---

Мы зашли к тёте Вале за молоком. Я взяла бидон, сказала «спасибо» и вышла.

Олега во дворе не было. Нигде. Только коровы мычали в загоне и Димка копался в тракторе, не поднимая головы.

— Клади, — шепнула Ангелина, кивнув на крыльцо.

— Сейчас.

Я подошла к крыльцу. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу.

Положила рисунок на деревянную ступеньку. Придавила камешком, чтобы не унёс ветер.

И побежала.

Буквально побежала — через двор, через калитку, до нашей яблони.

— Уф, — выдохнула я, падая на лавочку.

— Сделано, — сказала Ангелина, садясь рядом. — Теперь жди.

— Чего ждать?

— Пока он найдёт.

Я ждала весь день.

Выглядывала из-за яблоневых веток, смотрела в сторону соседского двора. К Олегу приходил какой-то мужчина, они о чём-то говорили, потом мужчина уехал. Олег загнал коров, потом выпустил снова. Ходил туда-сюда, но на крыльцо не смотрел.

К вечеру я уже решила, что рисунок унёс ветер. Или кто-то из родителей нашёл и выбросил.

— Не переживай, — сказала Ангелина. — Завтра увидишь.

Завтра наступило.

Утром я сидела под яблоней, как обычно, с кружкой чая. Ангелина дремала, положив голову мне на колени.

В шесть без пяти Олег вышел из дома.

На нём была серая футболка, хмурое утреннее лицо.

Он пошёл к машине.

Сделал несколько шагов. Остановился. Посмотрел на крыльцо.

Наклонился.

Поднял листок.

Я не дышала.

Он развернул рисунок. Смотрел на него несколько секунд. Потом поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Я сидела под яблоней, вся красная, с кружкой в руках, и не могла пошевелиться. Ангелина рядом тоже замерла — видимо, проснулась.

Олег не улыбнулся.

Не махнул.

Он просто посмотрел. Долго. И убрал рисунок во внутренний карман куртки, висевшей на перилах крыльца.

Потом сел в машину и уехал.

— Он взял, — прошептала Ангелина. — Он его взял.

— Я видела, — ответила я.

— И в карман положил. Не выбросил.

— Не выбросил.

Я смотрела вслед машине, пока она не скрылась за поворотом.

И внутри у меня разливалось что-то тёплое, сладкое, как яблочный компот.

---

В тот же день, вечером, я снова пошла на луг.

С Ангелиной, конечно.

— Ты опять туда? — спросила бабушка.

— Подышать, — сказала я.

— Оленька, ты каждый вечер там дышишь, — усмехнулась бабушка. — Скоро коровой станешь.

Я не ответила.

Мы сидели на траве, у самого забора, где кончался бабушкин огород и начинался соседский луг. Коровы паслись недалеко. Злата — та самая, чёрно-белая — подошла к самому краю и смотрела на меня влажными глазами.

— Она тебя узнаёт, — сказала Ангелина.

— Глупости, — ответила я. — Коровы не узнают людей.

— А вот эта узнаёт.

Я протянула руку. Злата понюхала пальцы, потом лизнула их шершавым языком.

— Фу, — сказала я, вытирая руку о траву.

Ангелина засмеялась.

Солнце садилось. Небо становилось оранжевым, потом розовым, потом тёмно-синим.

— Оль, — сказала Ангелина.

— Ммм?

— А ты выйдешь за него замуж, когда вырастешь?

Я поперхнулась воздухом.

— Что?

— Ну, когда тебе будет восемнадцать. Или двадцать. Он же не женат. Ты ему рисунок нарисовала. Он взял. Значит, нравишься.

— Ангелина, — сказала я строго. — Между рисунком и свадьбой — огромная разница.

— А я считаю, что ты ему нравишься, — не унималась она. — Он просто не говорит.

— Потому что я маленькая.

— А ты вырастешь.

Я замолчала.

Потому что в словах Ангелины была какая-то простая, детская правда.

Я вырасту.

А он всё ещё будет здесь. С коровами. С тракторами. С серой футболкой.

Вопрос в том, буду ли я ему нужна, когда вырасту.

— Пойдём домой, — сказала я.

— Пойдём, — согласилась Ангелина.

Она взяла меня за руку, и мы пошли к дому, через огород, мимо грядок с помидорами и огурцами.

У калитки я обернулась.

В окне соседского дома горел свет.

Кто-то стоял у окна. Силуэт. Мужской.

Я не могла разглядеть лицо. Но знала — он смотрит.

Я подняла руку. Помахала.

Силуэт замер на секунду. Потом тоже поднял руку.

Я пошла в дом с улыбкой, которую не могла спрятать.

— Оль, у тебя лицо глупое, — сказала Ангелина, когда мы зашли в комнату.

— Знаю, — ответила я.

И легла спать, думая о том, что завтра будет новое утро.

Новое «доброе утро».

Новый маленький шаг.