Полуденные сны

Смеркалось.

Соррах поднялся с места и потянулся, довольно вздохнув. Потер разболевшиеся глаза. Целый день просидел над бумагами. Количество работы все прибавлялось, а оплата почему-то не росла.

Он посильнее распахнул ставни — в комнату ворвался свежий океанический ветер. Вечерами еще прохладно, и бывают даже заморозки. Весна, как обычно, нетороплива. Наведя порядки на ленивом юге, вразвалочку она перебирается через Великие горы. Поэтому погода в Сардасе пока не радовала.

Впрочем, многое в последнее время не радовало в Сардасе.

И без того непомерные императорские налоги росли, в то время как работы становилось все меньше с каждым днем. После первых поражений западной армии до ее полного разгрома прошло жалких полгода, а количество кораблей в порту сократилось многократно. Теперь торговцам выгоднее пройти немного дальше, к югу, к эридскому Мутаарешу и, пусть даже переплатив, разгружать товары в теплоте и комфорте. Моряки знали, куда дует ветер, а торговцы — куда дует ветер перемен.

«Коль не нужда кормить семью, так писал бы стихи, — подумал Соррах, — или путешествовал».

Отправился бы посмотреть «Корону запада» и прогуляться по полисам Эриды и Вафии, где длинный день и длинна тень; воспевал бы красоту их девиц и вкус спелых фруктов, а затем — на юг, от виноградных холмов до безжизненных пустынь, а может, и дальше — к последним рекам, к краю мира.

Он вздохнул, смотря в даль, на темнеющее небо, которое напомнило о покупке чернил.

Из-за всех бед в порту платили все хуже. А бумага, и чернила, и перья — всегда необходимые в его счетоводском деле — подорожали чуть ли не вдвойне.

Оттого ли все это происходит, что забыли, кому посвящали свои жизни и строили этот город? Отвернулись от Свободы, поклонившись Изобилию, — но сейчас на грани потери и того, и другого.

Соррах помассировал виски, в которых тяжелела привычная уже усталость. Он хотел еще немного поработать, но послышался легкий топот. Отис взлетел по лестнице и распахнул дверь — кому же еще носиться по дому, как не младшему ребенку.

— Папа! — он затряс огромной книгой в кожаном переплете, что была чуть ли не в половину его самого. — Ты обещал почитать мне сегодня, как закончишь!

— Ах, — честно признаться, у него совершенно вылетело из головы. Вот так отец! — Да, конечно, я уже все доделал, — работа все же может подождать до завтра. — Запрыгивай, заяц, — усмехнулся Соррах, указывая на обитую шкурой скамью. Он сам ее смастерил, и даже шкуру дикого лесного быка еще в молодости с отцом раздобыл на охоте.

Соррах зажег все имевшиеся у него каменные светильники и подсел к сыну.

Книги стоили немало, потому он рад был, что у них имелось несколько, а особенно эта — «Повесть о Морях, Реках и Потоках от сотворения мира до первых людей». Написана она на староконтинентальном, который лишь чуть-чуть отличался от эридского, и Отису сложновато давался текст, поэтому Соррах читал для него и учил языку. Сам он знал целых три.

— Итак, мы остановились перед самой интересной частью, — перевернул он страницу, — впереди нас ждут Потоки.

Он начал читать льющийся поэтичный текст:

Из эфирных волн Первозданного Моря вышло и небо, полное звезд, и твердыня земная, и Реки Голубой Агавы брали оттуда исток. Но прежде людей бурные живительные воды породили Потоки:

Первой и старшей была прозванная Эль Кейтус — Поток Цветения — Пробуждение. Она есть идея всякого начала, рождение и занимающаяся заря, пение птиц поутру и рассвет нового дня, ранние весенние всходы на полях, первая листва и, конечно, дети.

Соррах лишь бросил короткий взгляд на сына, погладив его по голове на этих словах, и продолжил:

У разных народов она имеет свое имя, но неизменно, всякий, кто ей посвящен, должен почитать кошек, потому что она Матерь Кошка, живущая в цветах.

Но у всего хорошего есть и плохая сторона. У Рек Голубой Агавы — жертва крови и дно, сплошь усеянное острыми толстыми листьями. У людей — злость и презрение, дурной нрав и дурные дела, а у Потоков — их тень, где сокрыто то, что их ослабляет. Тенью Пробуждения являются ошибки, связанные с поспешностью, боль, с которой приходят любые перемены, а порой и юношеская наивность.

— А кошки правда волшебные создания? — шепнул Отис, будто кто-то мог подслушать. — У Нади есть кошка, но она толстая и глупая, не видать никакой магии.

Соррах тихонько засмеялся.

— Южные народы верят, что кошки — божественные посланцы Цветения, а на западе, буквально за горами, их тоже очень любят, но скорее просто по доброте душевной, — пожал он плечами. — Так что это выбор каждого — верить в их силу или нет, но в любом случае нельзя обижать живое и слабое. Нужно с добротой относиться и ко всякой вере, и ко всякой жизни.

Отис кивнул задумчиво, и они продолжили:

Вслед за маленькой кошкой из Первозданного Моря вышел большой кот, чья шерсть напоминает переливы эфирных волн. Пума, король гор — Поток Острых Камней — Испытание.

— Любой, кто поступает на воинскую службу, нынче посвящает себя Испытанию, — дополнил Соррах текст книги.

Поток Камней есть трудности нашей жизни. Это рост, это боль и сила воли, дарованная каждому, чтобы справиться с невзгодами. Изо дня в день, решая проблемы большие и малые, мы кланяемся Испытанию и отдаем ему дань уважения. Терпение, доблесть, преодоление — все делим мы с ним и во славу его делаем.

— Учиться читать — то еще испытание, — вздохнул Отис, и Соррах вновь засмеялся. Да уж, и правда, непростая задача.

Всякое дело — небольшое испытание, каждый идет по острым камням, ища свою дорогу. Кто-то в обуви и с поддержкой, кто-то босой. Одних Испытание ломит, других закаляет, но нет в этом зла. Люди вольны принимать и не принимать те трудности, что дает им Пума. В тени же Испытания таится необдуманный риск — взвалить на себя непосильное; а порой и страшное: покорение, унижение, уничтожение, кровопролитие и война за мнимые и истинные идеалы или даже не за идеалы, а за право зваться сильным, зваться первопроходцем, способным на все.

Громыхнула у кого-то ставня на таком тяжелым моменте, Отис вздрогнул, но быстро оправился.

— Может, нам стоит закончить на сегодня? — спросил Соррах сына.

— Нет! — воскликнул мальчишка. — Давай хотя бы еще один!

— Солнце уже село, — кивнул Соррах в темноту окна. — Кто обещал завтра помочь матери и сестре на рынке?

— Ну, пап! — закапризничал он и по-детски нахмурил брови.

— Ладно, — улыбнулся Соррах. — Тогда последний.

Следом шел Поток Теней Заката — Конечность бытия, но Соррах решил отложить его на потом, не стоит перед сном читать ребенку о Потоке, где даже без тени фигурирует покой, принятие неизбежности и смертность. Поэтому, перелистнув, он перешел к Памяти.

Связаны люди через Память предков, через Поток Песков Времени, что сохраняет прошлое и преумножает знание. И всякий, кто вносит вклад в мудрость или черпает из нее, кланяется Памяти.

— О, прямо как ты! — воскликнул Отис. — Ты считаешь корабли и грузы, записываешь и запоминаешь. Памяти наверняка нравится!

— Точно-точно, — кивнул в ответ Соррах и продолжил, чуть изменив тон и глядя на сына: — От ремесленников и кузнецов до летописцев и книгочеев, каждый, кто берет книгу в руки, чтобы больше узнать, — многозначительно приподнял брови он, — содействует и укрепляет Память.

— Прямо как мы сейчас.

— Прямо как мы сейчас, — согласился он с выводами сына, продолжая читать:

Магическое ли это знание или бытовое, великое, древнее или простецкое — все это Поток Песков Времени. Память привыкли изображать человеком, но всегда разным, ведь она воплощает всех людей, когда-либо живших, и этот незримый материал, что мы копим и передаем, создает мир для тех, кто еще не родился. Однако и у Памяти есть тень, в которой скрыты неучастие, созерцание, а что хуже — незабытые обиды и жизнь прошлым.

Соррах произнес последние слова на выдохе.

— Вот и все. На сегодня хватит.

Отис кивнул.

— Жду не дождусь, когда ты прочтешь мне обо всех Потоках, — с любопытством заглядывая в книгу, он перевернул пару страниц. — Дальше Небесные Дома, — с довольной улыбкой заметил он, словно предвкушая вкусный обед, а не рассказы. Вот бы все успеть!

— А ты куда-то торопишься? — усмехнулся Соррах, но улыбка его быстро померкла. Вспомнились слухи о возможном приближении армии эридян, тревожившие всех в городе после падения западных рубежей.

Нет, чего волноваться о подобных глупостях. Мощь Сардаса незыблема. Он — непоколебимая крепость, стоящая уже тысячи лет на этих берегах. Всякие трудности временны, это их Испытание, и они его преодолеют, захватить Сардас даже Эриде не по силам.

— Нади постоянно треплется о войне Свободы и Изобилия, я знаю, что в книге этого не будет, но хочется понять, почему они поругались.

Соррах даже несколько удивился подобным речам. Какой смышленый оказывается его сын! Какой восьмилетний ребенок подумает искать ответы и первопричины в старых книгах? Да и вовсе задается такими вопросами. Это грело сердце.

— Оставим это до следующей недели.

— На когда?

Соррах вздохнул и, отложив книгу, поднялся. Хотел бы он знать. Он отошел заглянуть в свои еще разложенные бумаги.

— Договоримся на семнадцатое число, еще и полнолуние будет, красота, — улыбнулся он.

— Хорошо, я запомню! — Отис постучал пальцем себе по лбу. — Память, — и рассмеялся непосредственным заливистым детским смехом.

— Отлично, значит, так тому и быть, а сейчас бегом умываться и спать! А то мама скоро поймет, что мы засиделись, и придет ругаться. Даже Зани уже улеглась наверняка!

— Иду, — вздохнул Отис, наверное, желавший еще немножко почитать, и захлопнул книгу.

— Оставь, — сказал Соррах, — я сам ее отнесу. — Он устало улыбнулся. — Поторопись, заяц, а то поймает тебя мать-зайчиха.

Отис вновь засмеялся и, скользнув за дверь, на этот раз уже гораздо тише, пустился вниз по лестнице.

Соррах забрал книгу, и тут громыхнул с потолка светящийся шар: раскололся и погас.

— Ну вот, — вздохнув, Соррах положил книгу на стол и подобрал светильник. — Неужто магия иссякла? — зачем-то он потряс шар, но тот, конечно, не загорелся.

Память Сорраха была куда хуже, чем у его сына. Он записал на листке:

Не забыть купить чернил. Сходить к артефакторам за новым шаром.

Он глянул в окно и тихо хмыкнул. Луна, горящая над Сардасом, напоминала светильник с отколотым краем.