Полуденные сны

Мадье, словно гончая, устремился вперед. Микена мог поклясться, что он не просто чует след, но знает, куда именно направился мальчишка, и даже если тот петлял, уходя от погони, это ничего не дало. Не поиграешь в прятки с божественной силой.

Блеклые пейзажи, проносящиеся мимо, смешались, образуя сплошное серо-голубое полотно. В нем исчезали и нерушимые горы, и вечные леса.

Здешние краски и звуки напоминали о доме. О неприветливой невзрачности Волчьей Пасти. Изменилось ли там что-нибудь? Он ушел так давно, может, и не узнает теперь родного дома. Да и остался ли у него еще дом?

Кем он стал?

Кем стали его солдаты? Разбойниками и убийцами? Целую армию разбили, разобщили, рассеяли по горам и предгорьям. Кому-то, наверняка, посчастливилось выбраться, избежав мечей эридян. Куда они направились? Осели в деревнях среди местных кланов? Пошли в Сардас, чтобы спустя месяц погибнуть в новой атаке? Или попытались вернуться на родину? Принял ли их родной край?

Но важно ли это сейчас, когда сам он — точно канарейка в клетке, и повезло, что пока не съел его ни один кот и ни один змей. Все вокруг знают, что он предатель, а сам он — ни сном ни духом. Что будет с его родом, с Илоком, который вернется из последнего похода и узнает, что его племянник — изменник? И будет ли старику куда вернуться, не разрушит ли Кафар в гневе Волчью Пасть, чтобы стереть Микену из памяти и из истории? Мысль эта была так горька, что практически ощущалась желчью на языке.

Острие меча — имя, что дали ему родители, теперь измарано в грязи. Нет у него ни имени больше, ни меча. И хотелось бы обвинить во всем Мадье, Эриду, проклятущую войну, а может быть, и Кафара, но выходило винить только себя.

— Почему же, Испытание, ты послал мне такой тернистый путь? — шепнул он одними губами, но горы не ответили.

Они неслись во весь опор, проскочив седловину, и теперь вновь спускались по тропам с горы — куда-то в сторону Дайского ущелья, где протекала одноименная река.

Здесь полно было старых шахт: какие-то уже давно исчерпали недра, другие оказались небезопасны и потому заброшены. Да и к тому же в них добывали сланец, которого полно по всей горе.

Послышался невдалеке опасный речной гул. Дая брала исток из самых высоких горных озер, образованных растаявшими снежными шапками. Воды ее, невероятно холодные, катились вниз и у подножия разделялись на три разные реки. Первой отходила Цая, бегущая в сторону Хатры. Алая поворачивала на юг и в конце концов впадала в Розовое море, Шая текла вдоль всего южного побережья аж до столицы Наварского королевства — Медокии, стоящего у берегов огромного соленого озера.

Некоторые малые народы, покоренные Сихемской империей, называли Великие горы — Горами Сотни Дней. Говорят, что если выехать на лошади с мыса Кин и отправиться по лучшим дорогам до самой южной точки — Дымящейся Горы Элуфрэйс, то понадобится ровно сто дней.

Немало тут чудесных мест, и помимо холодных рек и озер, есть еще и горячие источники, и даже несколько гейзеров.

Впереди показался обрыв. Микена придержал Кеварну, а Мадье так и несся, будто желая перескочить на лошади с одной стороны ущелья на другую, генерал аж напрягся, ухватился за поводья и чуть привстал с седла, но, к счастью, никакого самоубийственного маневра советник не совершил, остановив Самюя у самого края обрыва.

Вид у него был пугающий. Маска поблескивала в свете заходящего солнца; развевались на ветру полы темных халатов.

Микена подошел ближе, сиритинцы были за ним.

— Там они прячутся, — указал Мадье точно на невзрачный домик, притаившийся на берегу, его почти невозможно было разглядеть отсюда, но он ни секунды не колебался.

Поразительная, совершенно невообразимая сила.

— И что будем делать?

— Нужно с ними разобраться, — спокойно ответил советник, но, резко обернувшись на Себеха, изменил тон на игривый, — но сначала нужно, чтобы кот наш все разведал.

Микена вздохнул про себя, а Себех и бровью не повел, сухо кивнув.

Они отошли от края, спрятавшись за сочной зеленью уже отцветших кустов сирени.

— А вы все не уйметесь, — фыркнул Микена, спрыгивая с лошади. — Почему бы не послать жуков? Обязательно подвергать опасности своих людей?

— Неужели генерал волнуется? — передразнил его Мадье. — Хотите составить Себеху компанию? Я бы посмотрел, как вы оборачиваетесь в кота, — хохотнул он, а Микена только нахмурился. Что он опять несет? Глупости какие-то.

Огромное пылающее солнце падало все дальше на запад, придавая ущелью тревожный розовато-алый оттенок. Крутые берега обрушивались вниз, где Дая больше не серебрилась чистой водой, а поблескивала дорогой южной киноварью. Она гудела и грохотала меж камней, и звук этот, если прикрыть глаза, походил на рокот мифического чудовища. На рев гигантского змея, поглотившего Сардас.

Микена вздрогнул. Не хотел он вновь видеть эти образы. Ему достаточно приснилось кошмаров о том дне.

Ни о чем не волнуясь, советник развалился на траве, приспособив походную сумку вместо подушки. Как и всегда, он казался расслабленным и даже беззаботным. Снятся ли ему кошмары? Микена частенько видит в грезах кровь свою и чужую, а Мадье? Неужели ему все нипочем?

— Опять, генерал, вы хмуритесь, — ленивый голос Мадье, пропитанный привычной насмешкой, вырвал Микену из размышлений. — Появятся морщинки, девушки разлюбят, любовницы разбегутся.

Генерал лишь хмыкнул.

— И много вы тут любовниц видите? — картинно обернулся он, разведя руками. — Ни одной девицы в нашем отряде.

Мадье приподнялся на локте, посмотрев вызывающе пристально.

— А зачем вам девицы, когда есть я?

— Думаете, вы лучше хорошенькой девушки?

— А разве нет?

Свинцом наполнялась голова, только Мадье начинал дразнить его, но в этот раз Микена решил подыграть.

— А знаете, может быть, — усмехнулся, опустившись на траву рядом, — но сперва дайте-ка получше разглядеть ваше лицо, — он потянул руку к маске, но советник уклонился.

— Это не честно!

— А что в этом мире честно? — Микена откинулся назад, опершись на руки. Улыбка его была горькой, почти вымученной. — Я привязан не к семье, не к дому, не к любимой жене, а к вам. Прикован вами же.

Мадье выпрямился, и под маской мелькнула тень чего-то, похожего на сожаление.

— Вы — пленник, — словно бы в оправдание сказал он.

— А вы — мой пленитель.

Они умолкли, глядя друг на друга. Маска была гладкой, ни щербинок, ни трещин, хотя Мадье носил ее постоянно. Надломы не видны снаружи, он прятал их под ней.

Советник заговорил не сразу.

— Вы могли бы погибнуть в засаде, в бою, да хоть десяток раз после. Но вы живы. И можете идти вперед.

— Куда идти?

Микена не ждал ответа, но получил его:

— Туда, куда ведет вас Испытание.

— Откуда... — начал он, но слова оборвались. Из вечерней тени вынырнул Себех, торопливо накидывая верхние одежды.

— Пятеро, — выдохнул он. — Злые, пьют, клянут нас за Дорнуна. Мальчишка нервничает, ему, видно, не по себе, может, задумал что-то.

Мадье поднялся, отряхиваясь. Взгляд его устремился вдаль.

— Пойдем ночью, дадим им немного времени повеселиться.

Микена подскочил и сам.

— Не убивайте его, советник, — о ком речь было ясно сразу. О мальчике-сиккийце. Голос звучал твердо, но в груди ворочалось сомнение: стоит ли защищать дезертира, связавшегося с бандой? Впрочем, кому как не предателю просить за дезертира.

Советник взглянул на него и, к удивлению, кивнул, соглашаясь.

Генерал сумел попросить за этого глупца, выторговал у Свободы его никчемную жизнь, но за себя попросить не смог, не решаясь повторить вопрос, что жег язык: откуда Мадье знает о дороге Испытания?

Они зашевелились, когда солнце зашло и темнота накрыла ущелье. В ночной тишине рев Даи казался еще более опасным, но отлично скрывал звуки людей. Микена выпросил у Мадье пойти в атаку вместе со всеми и вновь получил согласие.

Спустившись к реке, отряд из шести человек перебрался по хлипким бревнам, связанным веревкой, что представляли собой мост, и притаился в зарослях совсем близко от домика разбойников. В окнах горел тусклый свет. Гвардейцы, едва различимые в темноте, обменивались короткими жестами. Холодная влага и ночной ветер покалывали кожу. Советник разместился рядом, за большим валуном. Микена слышал его глубокое дыхание, а затем тихий стрекот, который никогда не предвещал ничего хорошего. В полумраке засверкали их бронзовые тельца.

Мадье вскинул руку, делая короткую отмашку, и тени пришли в движение. Зашуршали заросли, захрустела галька. Советник держал его позади, это нервировало, но повезло, что ему вообще разрешили участвовать.

Жучиное гудение усилилось, и наконец советник спустил своих маленьких убийц. Тревожный их стрекот разрезал тишину, и с гулким стуком они впились в дом, пробивая его насквозь. Свет в окнах задрожал, внутри что-то загрохотало, раздались крики, с треском распахнулась дверь.

Бравый горец выскочил на улицу, отмахиваясь топором от маленьких злобных преследователей. Микена стиснул зубы, вцепившись в камень. Мадье мог бы просто перебить всех по щелчку пальцев, но опять искал возможности поразвлечься.

— Проклятье, что происходит?! — загрохотал голос. — Быстрее!

Атака началась. Гвардейцы, уже притаившиеся у стен домика, ринулись внутрь, их клинки полоснули тьму. Крики разбойников, звон оружия, жужжание, грохот и шум Даи слились в страшную песнь, возносящуюся к небесам.

Бедолага, что отмахивался от жуков, понял, что это отвлекающий маневр, и хотел уже направиться обратно в дом, но тут бронзовые солдатики перестали с ним играть, мгновенно прошив его тело.

Он захрипел и рухнул.

Микена рассчитывал на бой, а в итоге ему ничего не досталось. Даже у мерзких бронзовых букашек больше свободы, чем у него, у человека. Не выдержав, он подскочил и, бросив Мадье, побежал к хижине. В голове появилась мысль, что Мадье обещал пощадить мальчишку, но никто другой из отряда не обещал, и он хотел убедиться, что его не обманули в очередной раз.

Внутри очаг осветил сцену кровавой расправы: перевернутый стол и лавки, разлившееся по полу вино, смешанное с кровью.

Забившийся в угол мальчишка-сиккиец сжимал кинжал. Его глаза, полные ужаса, метались от одного гвардейца к другому, что хладнокровно вытирали мечи о тела его товарищей.

Себех бросил пылающий взгляд, и Микена, уловив его яростное стремление закончить дело, не сдержался:

— Не смей! — рявкнул он. — Не убивай его!

— Не трогай, — донесся голос Мадье из-за спины, и Себех послушно отступил.

Скрипнула вторая дверь, ведущая вглубь дома. В проеме показалась стрела, и тут же свистнула, улетев точно в сиритинца, что сидел над одним из трупов. Видно, только кошачий инстинкт мог подсказать ему отклониться, потому что еще миллиметр — и стрела пробила бы ему шею, но она прошла мимо, вонзившись в пол.

Тень Мадье, лежавшая на стене, шевельнулась. Жуки сорвались со своих мест, устремившись к двери. Словно град, застучали они, прошивая ее насквозь. После такого не выжить.

Повисла страшная тишина, и даже оставшийся в живых разбойник перестал рыдать и пускать пузыри из носа, только тяжело дышал, таращась куда-то за плечо Микены. Наверняка на проклятую бронзовую маску.

— Свяжите его, — советник протиснулся мимо, проходя в дом. — Здесь четверо, один на улице, — вслух произнес он, — тот, что за дверью — шестой. Себех, твой промах чуть не стоил жизни Кифу, — голос его звучал холодно и строго. — Проверьте все еще раз! Нам не нужны сюрпризы!

Микена покосился на советника. Все-таки сдержал свое обещание, хотя, может, и не сильно хотел.

Все улеглось.

Мальчишку связали и бросили на пол. Скрючившийся в углу, он лежал точно побитый пес, а когда-то солдат, но сейчас даже и не разбойник. Жалкая тень. В покрасневших его глазах застыли страх, боль и одиночество. Сколько еще таких погибло и погибает на войне? Он невольно обернулся на Мадье. Они ведь в сущности одинаковые, верно? И мальчишка этот, и сам генерал, и советник. Каждый из них хотел выиграть бой, не настоящий, но какой-то свой, созданный образами в голове. И в бесконечном сражении, ненавидя врага, проливали кровь, пот и слезы. А кем был враг? Всего-то мальчишкой, которому пообещали славу и хлеб. Что знали все они о войне? Что знал о войне сам Микена, пока не столкнулся с противником, обладающим силой, способной разрушать города.

— Как зовут тебя? — не выдержал генерал. — Меня-то ты знаешь.

— Наан, — тихо ответил он. — Вы убьете меня?

Микена прикрыл глаза, борясь с накатившей тоской.

— Я постараюсь этого не допустить, — выдохнул он.

Какие обещания мог дать пленник?

В прошлом, возможно, он и сам казнил бы дезертира, подавшегося в разбойники, но сейчас-то? После Сардаса мир казался настолько другим, что не хотелось никого судить.

— Спасибо, — прохрипел слабый голос. — И мне очень жаль.

— Мне тоже, — поджал Микена губы. — Тоже очень жаль.

Гвардейцы разбрелись по убежищу, переворачивая все вверх дном. Выходило, что искали они не только скрытую угрозу. Мадье выглядел разочарованным. Солдаты выгребли все сундуки, разворошили склад, полный добра. Разбойники немало награбили. Имелось тут и оружие, и книги, свитки, артефакты, какие-то амулеты, золото, камни и драгоценности.

Мадье ходил туда-сюда, словно что-то потерял и никак не мог найти.

— Я еще никогда не видел вас злым и расстроенным, — не удержался Микена от колкости. — Все же хорошо. Вы разбили банду, нашли их склад. Может быть, удастся отыскать владельцев и вернуть какие-то вещи, чему они будут несказанно рады, а если и нет, все это пополнит казну. Даже если Себех ошибся, никто не пострадал, хотя ваш котяра заслуживает трепки. Так чем вы огорчены?

— Я искал не это, — вздохнул он.

— А что же? Неужели?.. — мимолетная догадка, как вспышка молнии, осветила голову.

— Здесь мог быть проход к Рекам или хотя бы точка силы, где его удобно открыть, — он ворошил ящик, полный амулетов.

Задумавшись о словах советника, Микена зачем-то взял первый попавшийся — круглый медальон с какими-то символами, и в центре узора возникло мягкое золотистое свечение. Лишь через мгновение он понял, что изображено. На амулете светился глаз Пумы, обдавая жаром руки.

Микена столкнулся с острым внимательным взглядом Мадье, показавшимся зловещим, и хотел уже отбросить амулет, но вдруг все встало на свои места и в глазах опять проступила веселая игривость.

— Возьмите, раз вам так понравился, вряд ли отыщется прошлый владелец, — Микена вновь глянул на подвеску, та больше не светилась, точно ничего и не было. Может, и вовсе показалось?

— Что это такое?

— Медальон Испытания, — усмехнулся советник. — Пригодится в пути.