Полуденные сны

Он сидел в тишине комнаты, прислушиваясь к себе. Провел рукой по груди, ощущая приятную усталость и легкую, ноющую боль. Бой наполнил его силой, энергией, что очертила границы тела, вернув ощущение живой целостности. Чувствовал каждый вдох, каждый удар сердца — не просто как привычный ритм, а как доказательство того, что он все еще здесь.

Свежий вечерний ветерок ворвался в комнату, принеся с собой легкий, сладкий аромат цветущего сада. Ставни тихо поскрипывали, шелестела листва.

Микена откинулся в кресле, полном подушек, закрыв глаза, и впервые за долгое время позволил себе просто быть — не пленником, не генералом, не фигуркой в чужой партии, а человеком, чье тело еще помнит, как сражаться, а дух — как выстоять.

Неторопливые мысли окунули его в воспоминания о былом, о доме.

И на севере сейчас уже оделись в зеленое сады, и преданные перелетные птицы вернулись из странствия, чтобы завести семью на родине. Они поют песни в кронах деревьев, рассказывая о пышных богатствах юга.

Конечно, ни эридяне, ни вафийцы южанами себя не считали. Они гордо именовали себя «Короной запада», и для них южными народами являлись пернакийцы и наварцы, но для сихемцев даже Порт-Сардас был югом, а теплые земли по ту сторону Великих гор — далекими и чужими. Мальчишкой он мечтал посмотреть крайний север, а оказался здесь, в медовых тенях персиковых деревьев, на землях, напитанных солнцем.

Скрипнула рама, он приоткрыл глаза. На подоконник, грациозно изогнувшись, запрыгнула белая кошка. Она спустилась на пол, оставляя влажные следы от лап на дереве. Ветер всколыхнул ее мех, и кошка, встрепенувшись, посмотрела на Микену так, будто ждала от него ответа на вопрос, которого не задала.

— Опять ты, — тихо пробормотал он, не то приветствуя, не то упрекая. — Что, в саду тебе мало места? Поди прочь и передай своему господину, чтобы прекратил за мной шпионить.

Кошка не уходила, лишь смотрела с каким-то потаенным любопытством. Микена смотрел на нее в ответ, желая вынудить уйти, но у сестрицы была отличная выдержка.

Генерал потер переносицу, устало вздохнув. Он хотел бы разозлиться, но совершенно не было сил.

— И кому я говорю?

Лениво поднявшись, он подхватил ее, а кошка только и успела пискнуть, но вырываться не стала, повиснув на руках.

Генерал распахнул дверь и лицом к лицу столкнулся с Мадье. Глаза под маской сверкнули с легким недоумением.

— Что вы делаете?

— Я-то что делаю, ха? Ваших подчиненных прогоняю, — долго не думая, он втолкнул кошку прямо в руки советника, и тот даже, кажется, растерялся на мгновение. — Хватит за мной шпионить, ни минуты покоя даже в собственной комнате!

— Генерал... это просто кошка.

Неловко получилось. Но почему он должен разбираться, кто тут из них кошка, а кто перевертыш?

— Мне неинтересно, забирай ее и проваливай.

Советник хохотнул и отпустил несчастную на пол; кошка мяукнула и поскакала прочь, растворяясь в темноте коридора.

Микена хотел затворить уже дверь и вернуться к вечерней рефлексии, но Мадье шагнул ближе, ступая прямо на порог. Генерал сглотнул, руки неожиданно вспотели; он не успел еще разобраться в своих чувствах, а змей явился вновь его дразнить, не дав даже передышки.

— Я пришел не просто так, мне нужно кое-что вам показать.

Микена вздохнул. Этот день измотал его физически, но еще больше — морально. Он оказался погребен под грудой странных, противоречивых чувств к человеку, что сейчас стоял на пороге. Злость, раздражение, азарт... притяжение. Ведь почему-то он согласился пойти с ним на прогулку, почему-то вывел из-под удара, подставляя себя самого.

— Что показать?

— Это будет моей благодарностью за спасение и не только.

«Не только?»

— Не знал, что вы можете быть благодарным.

Мадье промолчал, лишь отступил, давая вздохнуть полной грудью.

— Пойдемте со мной.

Делать было нечего, и Микена отправился следом.

Еще не спустившись, он почувствовал яркий аромат специй и жареного мяса. В гостиной слуги накрывали на стол, расставляя глиняные тарелки. Никогда еще генерал не замечал, как сильно их простая рыжина напоминает о Волчьей Пасти — в отчем доме была похожая посуда, сделанная местными ремесленниками. Уж чего на севере хватало, так это глины.

Домашние чуть притихли, перестав посмеиваться, обмениваясь короткими фразами, и проводили их осторожными взглядами — особенно та девочка, что на завтрак так хотела угостить его холодным молоком. В полумраке ее темные глаза блистали, точно волшебные камушки.

«Интересно, дети эти тоже перевертыши?» — скользнула мысль и исчезла.

Они направились через сад к молельням Эль Кейтус.

Серебряные бусинки, спускавшиеся от маски Мадье, мерцали при лунном свете. Они только на вид были тяжелыми, но не оттягивали маску и, похоже, совершенно не мешали. Даже не звякали, как все прочие, лишь тихонько поскрипывали, потираясь об одежду.

— Так о чем это все? — не выдержал Микена молчаливой таинственности. Мадье хорошо умел говорить и безмолвствовать.

Тот взглянул на него даже без привычной хитринки, а с какой-то, напротив, печалью, и от этого стало не по себе.

— Я знаю, что вы волнуетесь о своих людях, — он несколько поколебался, прежде чем продолжить, — императрица обещала, что позаботится о них, я хочу, чтобы вы верили ее слову, а потому позволю вам с ними встретиться.

Сначала генерал не понял, что услышал, а затем буря эмоций поднялась в голове и пронеслась по всему телу.

Смятение, замешательство, страх, злость.

Он хотел поверить, но не мог, хотел обрадоваться, но страшился. Очередная ли это уловка бронзового змея? Тонкая манипуляция, игра в смыслы?

Микена притормозил, заглядывая в малахитовые глаза в поисках правды, но увидел лишь спокойствие древних лесов, молчаливость топей и силу далеко не человеческую, мощь самой природы.

Никогда еще он не замечал этой опасной притягательности.

Поэтому спросить не отважился, не отважился усомниться вслух, точно боясь развеять тонкий лучик надежды.

В храме их встретила Моремей.

Коты оживились, когда Микена переступил порог. Отвлеклись от мисок с едой, навострили уши.

— Госпожа? Где мои люди?

Нужно быть терпеливее, но не так-то просто в подобных обстоятельствах.

Старуха посмотрела на него спокойно, и коты тоже все вместе глянули на него. Повисла странная тишина, которую сложно ожидать от места, где столько животных.

Моремей развела руками.

— Прямо здесь. Все они.

Микена смотрел и не видел, не понимал.

— Что все это значит? — он обернулся на Мадье, который остался стоять у дверей.

— Генерал. Присмотритесь, — голос советника был спокойным, в нем слышалась осторожность, мягкость, но вовсе не насмешка.

Генерал вновь взглянул на котов, что приблизились, но все так же не издавали ни звука. Они смотрели не как коты — глаза их, совершенно осознанные, были наполнены человеческой разумностью.

«Нет, не может быть, — пронеслось в голове. — Но что если...»

Усталость — мощная и всеобъемлющая — навалилась на него весом целой горы. В ногах ощущалась слабость, и он боялся даже отступить, пошевелиться, опасаясь упасть.

— Как же это...

— Я жрица Эль Кейтус, — сказала мягко Моремей, — наставница для всякого, кто желает иметь два облика. Будучи советницей матери-императрицы, я создала и вырастила с самых пеленок всех гвардейцев в черном доспехе. Я научила их быть и людьми, и котами. В этом пути я наставляла многих, кто служит эриде и Эль Кейтус. Но моя сила ограничена: я могу даровать второй облик — облик кота, — но превратиться обратно в человека и научиться перекидываться может не всякий.

— Мы могли бы казнить всех ваших людей, — вступился Мадье, — расправиться, как это делает Кафар, но Ее Величество Ниоба бесконечно милосердна. Мы не тронули их. Госпожа Моремей даровала им новую жизнь.

Желудок связался в тугой узел, и тягучей болью проступило напряжение.

Коты выстроились перед ним, как бывало на перекличке поутру. Пылающие их глаза смотрели испытующе. Один, обычного серого окраса, безухий — прямо как Саин, командир взвода. У другого, голубоглазого, был длинный, но тонкий шрам на спине, как у Тораса — Микена сам оставил ему этот шрам давным-давно, когда их тренировочный бой вышел из-под контроля.

В горле пересохло. Совершенно не находилось слов.

— Вы превратили их в котов?

Он все еще не хотел верить, но свидетельства — прямо перед ним. Услышать бы сейчас веселый смех или даже грубую издевку, но Мадье молчал.

— Да, — сказала старуха.

Что-то громко зазвенело внутри, расколовшись на части, точно слуги в доме разбили посуду, но нет — это в его голове разбились всякие представления.

Что он знал об этом мире?

— Разве же это нормально?! — голос прозвучал хрипло, надломлено. Его поразила жалость к себе и своим людям, которым не оставили выбора. Разве же такое обращение лучше смерти?

— Им не больно, они не страдают, — Моремей, кажется, увидела его надлом, расслышала, сколько боли сочится меж слов. — Их жизнь размеренна, как жизнь всякого кота. Двадцать часов они спят, четыре бездельничают. Глядите вон, как отъелись, — старуха подошла ближе, с улыбкой положив руку ему на плечо.

— Они были людьми, а теперь просто зверье...

— Коты — священные твари, и всякий человек должен быть благодарен за возможность пожить в их шкуре. У них есть выбор — мы отпустим тех, кто научится превращаться обратно в человека, — сказал Мадье, и теперь все когтистые воины посмотрели на него. К советнику они доброжелательности не испытывали.

— Коты не делают дурного, — старуха, тихонько кряхтя, наклонилась погладить рыжего кота, что сильно напоминал Дани — командира правого фланга. — Охотятся на мышей, будят нас с рассветом. Жизнь под сенью Эль Кейтус изменит их. Когда они вернутся в изначальный облик...

А командир правого фланга, знай себе, оказался не прочь быть поглаженным, довольно запрокидывая усатую морду.

— У них есть шанс? — от всего этого изнутри поднималась дрожь.

— У всякого есть шанс.

— Но что будет дальше? Я не понимаю.

— Наш уговор был таков, — продолжал бронзоволикий. — Мы даруем им другую жизнь и другую форму свободы. Все-таки в бытии зверем немало ограничений, если когда-то познал жизнь человеческую, но и они нам не друзья. Они должны научиться быть теми, кого можно назвать человеком. Если же сумеют стать людьми — уйдут и заберут с собой дар перевоплощения, навсегда оставшись связанными с Эль Кейтус.

— Души их не потеряны. Посмотрите — они узнают вас, как узнавали в бою. Их воля жива, и они ждут вашего приказа, как ждали всегда.

— Они... понимают меня? — в серости печали тонким лучом сверкнула надежда.

Торас, словно бы даже попытался кивнуть на его слова, но нелепо затряс головой, а другие коты... засмеялись. Они хрипло, отрывисто мяукали, словно пытались изобразить человеческие звуки. Эти коты не умели еще быть котами.

— Понимают, но не говорят. Может ли кот говорить по-человечески? — усмехнулся Мадье. — Да и зачем бы.

Микена выдохнул и прикрыл глаза.

— И что же, если я прикажу вам выстроиться клином, вы послушаетесь? — до последнего он сомневался, не издеваются ли над ним, но когда проходимцы действительно собрались в клин, как бывало на тренировках, генерал почувствовал — глаза защипало.

Это были они. Безухий Саин, рыжий Дани, здоровяк Кносс. Всего тринадцать. Целая прорва котов — не хватало еще шестерых... Он не стал бы спрашивать, где они — война научила, но и это было больше, чем он мог просить. Тринадцать живых... котов.

«О, Потоки, какой абсурд!»

Микена позволил себе мимолетно улыбнуться.

— Когда они превратятся в людей?

— Когда поймут, что это значит, — сказал Мадье, и коты вновь одарили его сверкающими неприязненными взглядами, а советник так же посмотрел на них.

Слова Мадье рассекали воздух. Их противоречия не уладить вот так просто.

Впрочем, генерал все равно не отказался бы посмотреть, как его коты наваляют этому засранцу.

— Я могу быть уверен, что они в безопасности?

— Абсолютно, — сказала старуха, — ни живые, ни мертвые, ни Потоки, ни духи не посмеют тронуть котов в храме Эль Кейтус.

Это обнадеживало. Мог ли он рассчитывать на большее? Добродетель эридян и без того казалась невообразимой.

Ему позволили остаться в молельном зале и провести еще немного времени со своими людьми. Они даже пытались пообщаться с помощью простые вопросы, на которые можно было ответить «да» или «нет». При «нет» кто-нибудь непременно кусал его, при «да» — не кусал.

Микена рассказал о своих злоключениях, осторожно упомянул падение Сардаса и то, как стремительно меняется мир. Это не был разговор генерала с его солдатами, а скорее беседа близких товарищей. Все, что он мог им дать, — еще немного времени вместе.

Он не хотел беспокоить их своими тревогами, но не удержался от вопроса:

— Вы злы на меня?

Секунда промедления ощущалась вечностью, а потом вся толпа ринулась кусаться. Больно, но поучительно. Они остались верны, несмотря на невзгоды.

Он хотел бы пообещать, что вернет их домой, и Торас увидит дочь, а рыжий Дани — старика-отца, но не мог. Микена не ручался и за собственную судьбу. Лишь пожелал им поскорей вернуть человеческий облик.