Эпизод 16
От лица Билли
Она обмякла у меня на руках, и в тот самый миг я поняла - это не просто слабость, это срыв. Я видела, как у неё сжался взгляд, как побледнели губы, как дыхание стало редким и прерывистым в момент, когда я сказала о его звонке. Не удивилась, была готова к такому исходу.
Аккуратно, как с хрупкой вещью, я подхватила её и понесла в комнату, не позволяя себе ни лишнего движения, ни паники. Её тело было тёплым и тяжёлым, в этом весе чувствовалась и усталость, и отчаяние, и та самая детская беспомощность, которую я так терпеть не люблю, но которую в силу ситуации вынуждена была учитывать.
Я уложила её на кровать, прикрыла пледом, поправила подушку. Плед - тёплый, тяжёлый, с запахом лаванды - было приятно ощущать под пальцами, как будто он мог прикрыть не только тело, но и отрезвляющую правду. Затем быстро вышла и поймала Уинстона на ходу: его широкий силуэт мелькнул в коридоре, он всегда был под рукой, когда требовалось действовать без лишних объяснений.
Я дала ему чёткие инструкции: следить за пульсом, за дыханием, держать её в тепле и немедленно сообщить, как только та придёт в себя. Уинстон кивнул, без лишних вопросов, с ним легче работать было из‑за того, что он понимал ценность тишины и порядка.
Когда я убедилась, что за её состоянием присматривают, направилась в кабинет. За дверью моё пространство, где каждый предмет служил напоминанием о власти: массивный письменный стол, телефон с несколькими линиями, коробка с деловыми картами и доска с пометками.
Здесь мыслям легче было принимать форму. Я села, схватила один из телефонов и набрала номер Вейда. Гудки тянулись мучительно долго, они всегда казались мне маленькими часами, отсчитывающими не минуты, а терпение. Наконец трубку взяли
«Я слушаю», - его голос прозвучал тихо, составленным, как будто он до сих пор пытался казаться хозяином положения.
«Джек», - сказала я ровно, и каждая фраза шла как выстрел. «Где мои деньги? На что ты рассчитывал? Мы не договаривались о вечном отсрочке».
«Деньги будут, но позже», - отозвался он.
«Хм, ты наверное уже и совсем позабыл про свою маленькую принцесску. Она здесь страдает, плачет, хочет домой, а ты?» - я не стала смягчать слова.
«Только пальцем её троньте», - пробормотал он в ответ, как будто угроза была чем‑то железным.
«А то что? Обрушишь на меня свой прогорелый бизнес? Задавишь своими мизерными акциями? Пошлешь своего дворецкого на переговоры?» - я говорила спокойно, но каждый вопрос был как удар, который должен был встряхнуть его напрасное самолюбие.
«Ох, я найду, чем тебя задушить, если это потребуется», - прогремелон он так, будто угроза придавала ему силы.
«Как же ты самоуверен. А ты не думаешь, что у меня в одно мгновение может лопнуть терпение, и я сделаю то, что оставит след в твоей жизни навсегда?» - ответила я, не замечая, как в моём голосе заплясала сталь.
«Я хочу увидеть её. Мою дочь. Я хочу знать, что с ней все в порядке», - вдруг попросил он.
«Половина суммы. И ни капли меньше», - поставила я условие коротко и твёрдо.
«Что?! Где я тебе сейчас столько возьму?» - его смятение было слышно.
«Джек, ты иногда забываешь с кем разговариваешь. У меня есть связи везде и сегодня мои птички нашептали мне, что ты заключил одну крупную сделку. Так что не притворяйся, что у тебя нет денег», - я оставила паузу, ожидая реакции.
«Это для бизнеса. Если я тебе их отдам, то чем я буду платить другим?» - снова оправдания.
«Это мои проблемы? Нет. А вот то, что твоя дочь больше трёх месяцев находится у меня, это твоя проблема», - холодно и ясно ответила я.
После долгой паузы он сдался. «Хорошо, я согласен. Сегодня, в три часа, но на моём месте. Я не намерен ехать в твои лапы. Я скину тебе адрес».
«Будь по‑твоему», - сказала я и отключилась, но в голове уже точилась стратегия: кто будет на встрече, как обезопасить транзакцию и не дать ему шансов улизнуть.
Потом вернулась в комнату: Уинстон сообщил, что пульс стабилизировался. Она дышала ровнее. Я взглянула на неё и подумала: расплата должна быть точной и беспощадной не ради мести, а ради порядка.
«Выйди», - сказала я Уинстону.
Он вышел, за ним затянулся коридорный шум тихие шаги, приглушённый звон посуды где‑то внизу, и оставшаяся только приглушённая тишина комнаты.
Воздух был тёплым, но в нём скользил тонкий запах лекарств и мыла; лампа на тумбочке отбрасывала мягкий круг света на её бледное лицо. Она всё ещё лежала без сознания, и каждый её вдох казался мне крошечной победой над этим миром, где люди готовы ломать друг другу жизни при первой же возможности.
Подойдя ближе, я прислушалась: вдох, пауза, выдох ровно, почти ровно. В её лице было что‑то наивное, что притягивало и одновременно настораживало, будто магнит, который тянет к себе гвозди и щепки одновременно.
Это притяжение - слабость, а слабостью я никогда не позволяла себе быть. Вся моя жизнь выстроена была вокруг одного принципа: контроль. Контроль над собой, над ситуацией, над людьми. Любая мягкость - щель в броне, через которую врывается хаос.
И всё же рядом с ней мне хотелось делать то, что я давно запретила себе: гладить, прислушиваться, переводить взгляд с циферблата на её тихие руки, думать о том, как сделать мир вокруг неё хоть на миг безопасным.
Это чувство вызывало во мне раздражение и страх одновременно. Откуда оно берётся? Откуда это тепло, которое поднимается в груди и мешает думать трезво? Я знала ответ и не хотела его принимать: у Келли было что‑то человеческое, простое и уязвимое то, что я научилась видеть как угрозу для собственной системы. Если дать слабину, можно потерять всё, что построено годами.
Я чувствовала, как в груди поднимается то знакомое напряжение то, что подталкивает меня собирать себя в кулак, выпрямлять плечи и напоминать себе правила.
«Келли - жертва обстоятельств», - говорила я внутреннему голосу, так, как будто от повторения можно внушить себе истину. Не позволяй ей быть неженкой, не делай из её боли повод для мягкости. Я - правила. Я - закон. Я - власть. Эти слова как цемент склеивали меня заново после каждой волны сомнений.
Но одновременно я ловила себя на мыслях о том, как приятно было бы задержаться, остаться с ней ещё немного, прогуляться по пустому дому, принести чай, сказать что‑нибудь тёплое и наивное.
Представляла, как будет выглядеть её пробуждение, её смущение, возможно и благодарность. И тут же отталкивала эту картину: никакой демонстрации слабости, никакой сентиментальности. Люди, которые считают эмоции силой, обычно попадают в ловушку. Эмоции - инструмент, а не хозяин.
Я взглянула на часы - минутница тикала, точная и холодная. Время действовать. У меня уже были и планы на три часа, и люди, и решения. Никаких импровизаций. Никаких «я просто хочу».
Нужна чёткая голова, железная выдержка. Я сгладила брюки ладонью, выпрямила плечи и шагнула к двери. Но на пороге остановилась и, не задумываясь, обернулась ещё раз. Её ресницы едва дрогнули на щеке, а ладонь чуть расслабилась - знак жизни, мелкий, но достаточный, чтобы вновь пошевелить в груди что‑то не по уставу.
Я задержала взгляд на секунду дольше, чем следовало, и поняла, что снова поддаюсь собственным сомнениям. Потом собрала волю в кулак, почувствовала холодок решимости, повернулась и вышла, захлопнув дверь так, что звук эхом отскочил по коридору. Хлопок был громким не от раздражения, а как напоминание самой себе: никаких поблажек.