Малышка...

Мелиса стояла у стены.

Она не помнила, как оказалась здесь. Не помнила, когда перестала дышать. Её тело онемело, пальцы вцепились в сумку так, что побелели костяшки. Глаза были широко раскрыты, в них стоял чистый, первобытный ужас.

Она видела всё.

Каждый удар. Каждый хруст. Каждую каплю крови, летящую на стену. Она видела, как этот человек - этот огромный, страшный, чужой - ломал кости так же легко, как она ломала печенье к чаю.

И теперь он смотрел на неё.

- Ты... - Даудов сделал шаг в её сторону.

И этого шага оказалось достаточно.

Мелиса всхлипнула - тонко, жалобно, как испуганный зверёк. А потом из её глаз хлынули слёзы. Не тихие, не сдерживаемые - настоящие, солёные, горькие. Она заплакала всем телом, содрогаясь, закрывая лицо ладонями, потому что не могла больше на него смотреть.

Она плакала от страха. От того, что такие люди существуют на свете. От того, что она только что видела смерть в действии - и смерть проиграла, потому что этот человек был сильнее.

Она плакала от того, что впервые в жизни чувствовала себя такой маленькой, такой беспомощной, такой... жертвой.

- Пожалуйста, - прошептала она сквозь рыдания. - Пожалуйста, не подходи.

Даудов замер.

Он стоял в десяти шагах от неё, весь в крови, с окровавленными руками, и смотрел на плачущую девушку. И в его глазах - впервые за весь вечер - мелькнуло что-то человеческое.

Боль.

Не физическая - душевная.

- Я не трону тебя, - сказал он тихо. - Слышишь? Я никогда не трону тебя.

Но она не слышала. Она развернулась и побежала.

Она бежала так быстро, как никогда в жизни. Спотыкалась, падала, сдирала колени, но не останавливалась. За спиной слышалось её собственное всхлипывание и - далеко, как сквозь воду - его голос:

- Стой! Пожалуйста, стой!

Но она не могла стоять. Она влетела в подъезд, взлетела на четвёртый этаж, трижды выронила ключи, наконец открыла дверь, захлопнула её за собой, заперла, задвинула щеколду.

И сползла по стене на пол.

В прихожей было темно. Холодно. Пахло её духами и осенней сыростью.

Мелиса сидела на полу, обхватив колени руками, и плакала. Долго, навзрыд, без остановки. Плакала так, как не плакала даже в детстве, когда разбила мамину любимую вазу. Это был другой страх. Взрослый. Настоящий.

Перед глазами всё стояли его руки. Огромные, сильные, в чужой крови. И его глаза. Чёрные, холодные - и вдруг, на одно мгновение, такие... одинокие.

Она плакала до тех пор, пока не кончились слёзы.

А потом легла на пол, свернулась калачиком и пролежала так до утра.

Она не спала. Она смотрела в потолок и думала об одном: почему в его взгляде, когда он посмотрел на неё, не было угрозы? Почему там была... боль?