Кислая вишня

Они вернулись в парк, и вечерние тени уже начали удлиняться, укутывая аллеи в сумеречную дымку. Где-то вдалеке слышались приглушённые голоса прохожих, смех детей, лай собак - но здесь, на отдалённой скамье, спрятанной за кустами цветущей сирени, время текло иначе. Медленно, тягуче, словно мёд. Ариса опустилась на прохладное дерево и, не говоря ни слова, поджала ноги к груди, обхватив их руками. Она стала маленькой, почти незаметной, словно пыталась сжаться до размеров точки и исчезнуть из этого мира. И начала говорить.

Слова полились рекой, сначала робко, сбивчиво, а затем всё быстрее, словно прорвало плотину, которую она возводила так долго. Она рассказывала ему всё. О том, как встретила Кристофера, как он был идеален вначале: внимательный, заботливый, щедрый. Как дарил ей эти самые бордовые пионы, и она чувствовала себя самой счастливой девушкой на земле. Как постепенно его идеальность начала трескаться, обнажая холодный, расчётливый нрав. Как она ловила его на лжи, как он обесценивал её чувства, как заставлял её сомневаться в собственной адекватности. Как она ушла, собрав остатки самоуважения, но он не оставил её в покое.

Ариса не знала, почему доверилась этому незнакомцу. Не понимала, почему рассказывает ему то, о чём молчала. Но когда она сидела, прижавшись грудью к собственным коленям, чувствуя, как дрожь пробегает по телу от пережитого, она вдруг ощутила на своей спине мягкое, осторожное прикосновение. Хёнджин, теперь она знала его имя, гладил её по спине, проводя ладонью медленно и успокаивающе, словно пытался согреть её своим теплом. Его взгляд, устремлённый на неё, излучал понимание. Но в глубине его глаз, в тени, таилась едва заметная искра злости - не на неё, а на того, кто посмел причинить ей боль.

–Его жизнь будет сломана так же, как он сломал твою,–произнёс Хёнджин, и его голос прозвучал мягко, но в нём слышалась стальная уверенность.–Я уверен, Ариса.

Эти слова, произнесённые с такой твёрдой верой, будто вывели Арису из транса. Она медленно повернула голову, взглянула на него покрасневшими, заплаканными глазами и тихо шмыгнула носом. В её груди что-то отпустило, словно тугой узел, который она носила под сердцем, наконец ослаб.

–Спасибо тебе...,–прошептала она, и её голос дрогнул.–Мне стало легче.

–Я рад,–Хёнджин слегка улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что Ариса почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Он полез в карман и протянул ей сухую салфетку - простой, но такой заботливый жест.–Нечего расстраиваться из-за этого урода,–уверенно произнёс он, заметив, что её глаза снова наполняются слезами. Он словно видел её насквозь, читал каждое её движение.–Всё же, у тебя теперь есть я...

Последние слова он пробормотал быстро, тихо и неуверенно, не отводя взгляда, но и не глядя ей прямо в глаза - скорее куда-то в сторону, на тёмнеющее небо. Ариса замерла. Сердце пропустило удар, а затем забилось чаще. Она едва расслышала эти слова, но они проникли в самую глубину её души, отозвавшись теплом в груди. Где-то далеко, в самом тёмном уголке её израненного сердца, зажглась маленькая свеча. Она мерцала робко, неуверенно, но её свет постепенно распространялся, растапливая лёд, который сковал её изнутри.

–Извини, наверное, я...,–начал Хёнджин, явно смущаясь собственной откровенности, но Ариса перебила его, не дав закончить.

–Приятно считать тебя своим другом, теперь,–сказала она, и в её голосе, несмотря на хрипотцу после слёз, послышалась тёплая нотка. Она снова шмыгнула носом, но на этот раз в этом не было боли - только лёгкое смущение и благодарность.

На лице парня расцвела улыбка. Не та дежурная вежливая улыбка, которую он дарил фотографам на съёмках, а настоящая: скромная, тёплая, почти детская в своей искренности. Она осветила его черты, сделав их мягче, и Ариса вдруг поняла, что этот человек, сидящий рядом с ней в вечерних сумерках, возможно, стал самым важным человеком в её жизни за последние месяцы. И, может быть, это было началом чего-то нового. Чего-то, что она уже не боялась себе позволить.

///

У Арисы был оформлен сберегательный счёт. Когда-то давно, в пору беззаботного счастья, она открыла его по совету матери - «на чёрный день», как та говорила. Ариса тогда лишь посмеивалась, считая, что чёрные дни обойдут её стороной. Но жизнь, жестокая и ироничная, доказала обратное. И о, боже, как же этот счёт спас её на первое время. Когда она сбежала в Париж, разорвав все связи с Кристофером, у неё не было ничего, кроме чемодана с вещами, разбитого сердца и этой маленькой финансовой подушки, которая позволила ей не умереть с голоду в чужой стране. Каждый раз, снимая с карты очередную сумму, она мысленно благодарила маму и ту себя прошлую, что оказалась дальновидной.

Хёнджин, узнав о её положении, не стал предлагать деньги - он был слишком тактичен для этого. Вместо этого он помог ей с делами, подключив своих людей. И его связи сильно удивляли Арису. Она знала, что он модель, что его лицо украшает обложки глянцевых журналов, но не подозревала, что за этим красивым фасадом скрывается целая сеть влиятельных знакомств. Адвокаты, риелторы, люди из индустрии - он решал её проблемы одним звонком, словно щелчком пальцев. Ариса смотрела на него с восхищением и лёгкой долей трепета, не понимая, чем заслужила такое внимание.

Несмотря на всю сложившуюся ситуацию: хаос, боль, ощущение, что земля уходит из-под ног, Ариса решила не сдаваться. Она хотела доказать себе, что способна на большее, чем быть тенью мужчины, который её предал. И потому, всё так же находясь в Париже, она начала разбираться с делами, оставшимися в Корее. Звонки, электронные письма, документы, которые нужно было перевести и заверить - всё это ложилось на её плечи тяжёлым грузом. Но самым сложным было не это. Самым сложным было не оглядываться назад, не ждать подвоха, не бояться, что Кристофер вновь появится из тени.

Хёнджин, который тоже был в отпуске, стал для неё якорем. Он помогал ей с делами, но главное - он развлекал её. Вытаскивал из отеля, когда она готова была утонуть в бумагах и самобичевании. Водил в маленькие уютные кафе, где подавали лучший в Париже шоколадный мусс. Показывал ей город с необычных ракурсов - не туристические тропы, а настоящий Париж, с его узкими улочками, запахом круассанов и свежей выпечки, с шармом, который открывается только тем, кто умеет смотреть.

Иногда они устраивали небольшие прогулки. Брали кофе в бумажных стаканчиках и бродили по набережным Сены, наблюдая, как солнце медленно опускается за горизонт, раскрашивая небо в оттенки персика и лаванды. Хёнджин всегда носил с собой камеру - не профессиональную, а старую плёночную, которую нашёл на блошином рынке. Он фотографировал всё вокруг: мосты, уличных музыкантов, воркующих голубей, тени, что танцевали на булыжной мостовой. Но чаще всего его объектив ловил её. Арису. Её смех, её задумчивый взгляд, её руки, сжимающие чашку с кофе, её силуэт на фоне закатного неба.

Фотографии получались такими тёплыми и атмосферными. Когда Хёнджин проявлял плёнку и показывал ей снимки, Ариса не могла поверить, что это она. Она видела на фотографиях не ту растерянную, сломленную девушку, что приехала в Париж месяц назад, а кого-то другого. Живую. Настоящую. Счастливую. Будто эти двое: она и Хёнджин - знали друг друга целую жизнь. Невозможно было описать словами то, как сильно они сходились во всём: во вкусах, в отношении к мелочам, в чувстве юмора. Они могли спорить о фильмах, но всегда сходились в главном. Они могли молчать часами, но это молчание было наполнено таким уютом, что говорить не хотелось вовсе.

Главным же, к её удивлению, стало то, что Хёнджин любил вишню. Ту самую ягоду, которую Кристофер просто ненавидел. Он морщился, кривился и не понимал, как Ариса может есть её, не морщась. «Это косточка, это кисло, это пачкает руки»,–перечислял он с таким видом, будто вишня была личным оскорблением его достоинства. Ариса всегда чувствовала себя неловко, когда ела вишню при нём, словно делала что-то неприличное.

Хёнджин же, увидев однажды, как она покупает на рынке пакет спелой, тёмно-бордовой вишни, просиял. «Ты тоже её любишь?»,–спросил он с таким восторгом, будто нашёл родственную душу. И они сидели на ступеньках у фонтана, ели вишню из одного пакета, выплёвывая косточки в траву, и смеялись, когда сок капал на их одежду. Ариса смотрела на него, и сердце её наполнялось таким теплом, что она готова была простить вселенную за все боли, которые та ей причинила.

Они часто вспоминали ту первую встречу в парке. Хёнджин всё так же считал, что это судьба. «Подумай сама,–говорил он, когда они сидели на балконе его номера, глядя на огни Парижа.–Я вышел в парк без цели. Я купил цветы, хотя никогда не делаю этого спонтанно. Я подошёл именно к тебе. И именно рядом с тобой моё состояние пришло в норму». Он повторил это уже в который раз, но Ариса не уставала слушать. Потому что в его словах была правда. Она чувствовала это каждой клеточкой своего тела.

«И именно из-за тебя,–добавил он однажды, повернувшись к ней и глядя в глаза так, что у неё перехватило дыхание.–Мой отдых в Париже не стал скучным. Ты сделала его... Настоящим».

Ариса не отрицала факта, что ей было хорошо рядом с ним. Более того, она боялась признаться себе, что ей было не просто хорошо. Ей было спокойно. Безопасно. Дома. Словно она наконец нашла то место, где можно быть собой, не боясь осуждения, не ожидая удара в спину.

Но иногда, в тишине ночи, когда она оставалась одна в своём номере, её посещала мысль о том, что Кристофер вновь затих. Слишком надолго. Слишком подозрительно. Она знала его - он не умел проигрывать. Он умел ждать. И эта мысль леденила кровь, заставляя сердце биться быстрее от страха.

Хёнджин, словно чувствуя её тревогу, всегда оказывался рядом. Он обнимал её, прижимал к себе и говорил тихо, но уверенно: «Не бойся. Я позаботился об этом. Ему не дадут въезда сюда. Ни во Францию, ни в любую другую страну, где ты будешь. Ты в безопасности, Ариса. Я обещаю».

И она верила ему. Потому что он ни разу не дал ей повода усомниться в своих словах. Он был её опорой, её тихой гаванью в этом бушующем море перемен. И, возможно, это было началом чего-то большего, чем просто дружба. Но Ариса боялась думать об этом. Пока боялась. Но сердце уже знало ответ.

///

Утро в Париже выдалось ясным. Солнце, пробиваясь сквозь полупрозрачные шторы, рисовало на полу золотистые дорожки, а где-то за окном щебетали птицы, вплетая свои голоса в далёкий гул просыпающегося города. Ариса сидела за ноутбуком, нервно покусывая нижнюю губу и обновляя страницу электронной почты каждые пять минут. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в животе порхали целые стаи бабочек.

И вот - письмо пришло.

Она открыла его дрожащими пальцами, пробежалась глазами по строкам, и мир вокруг словно остановился. А затем взорвался фейерверком.

–Меня приняли!,–выкрикнула Ариса из своей комнаты так громко, что, кажется, её могли услышать даже на соседней улице. Голос её дрожал от переполнявших эмоций.–Хёнджин, слышишь?!,–она вскочила с кресла и, не чуя под собой ног, побежала на кухню, где он колдовал над ужином. Вбежав, она остановилась на пороге, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с глазами, сияющими ярче парижских огней, и выпалила снова, словно боялась, что он не расслышал,–Меня приняли!

Хёнджин обернулся от плиты, где что-то аппетитно шипело на сковороде. Увидев её: такую живую, такую счастливую, такую настоящую - он не смог сдержать улыбки. Она расползлась по его лицу тёплая, искренняя, согревающая лучше любого солнца.

–Слышу, слышу!,–отозвался он, и в его голосе звучала такая же радость, словно это его приняли, словно это его мечта сбылась.–Я рад, Ариса! Очень рад!

–О Господи!,–выдохнула девушка, и слова путались у неё на языке, потому что эмоции переполняли каждую клеточку её тела.–Моя жизнь налаживается! Слышишь? Она налаживается!

Она буквально сияла от счастья. Казалось, что от неё исходит мягкое, тёплое свечение, которое заполняет всю кухню, вытесняя тени, которые ещё недавно прятались в углах её души. Ариса начала прыгать вокруг Хёнджина, словно ребёнок, получивший долгожданный подарок на день рождения. Она хлопала в ладоши, смеялась, и в этом смехе не было ни капли горечи - только чистая, незамутнённая радость. Она кружилась вокруг него, и её лёгкое платье взлетало в такт движениям, а волосы развевались, словно она танцевала с самим ветром.

Хёнджин замер, глядя на неё. Это забавляло его, но в то же время в груди разливалось что-то тёплое и щемящее. Он видел, как она меняется на глазах. Ещё несколько недель назад она была сломленной, напуганной, загнанной в угол девушкой, которая боялась поднять голову. А сейчас... Сейчас она была прекрасна. Не той холодной, глянцевой красотой, которую он привык видеть вокруг себя в мире моды, а живой, настоящей, пульсирующей энергией. И он был чертовски горд тем, что стал свидетелем этого преображения.

–Когда улетаешь обратно?,–спросил Хёнджин, мягко прерывая её нескончаемый поток прыжков. Ему не хотелось останавливать её веселье, но любопытство взяло верх. Он хотел знать, сколько времени у них ещё осталось.

Ариса замерла на мгновение, переводя дыхание, и облокотилась руками о столешницу. Её грудь вздымалась от учащённого пульса, на щеках играл румянец, а в глазах всё ещё плясали искорки счастья.

–В конце следующей недели,–ответила она, и в её голосе послышались нотки лёгкой грусти, но они быстро растворились в новой волне радости.–Мне даже дали главную роль. Опять! Представляешь?,–она гордилась собой, и это было заметно невооружённым глазом. Ариса выпрямилась, расправила плечи и посмотрела на него с вызовом, словно говорила: «Видишь? Я смогла. Я справилась». Её улыбка была лучезарной, ослепительной, и Хёнджин почувствовал, как его собственное сердце забилось быстрее в ответ.

–Ух ты!,–воскликнул он, и его глаза расширились от искреннего восхищения. Он поставил лопатку на край сковороды и повернулся к ней полностью, скрестив руки на груди.–Это ведь прекрасно! Ариса, это невероятно! Ты даже не представляешь, как я горжусь тобой.

Он смотрел на неё с теплотой во взгляде, которая была глубже, чем просто дружеская поддержка. В его глазах читалось нечто большее: восхищение, нежность и, возможно, то самое чувство, которое он пока боялся назвать вслух.

–Я обязательно посмотрю её, как только приеду домой,–добавил он твёрдо, словно давая обещание.

–Эх...,–протянула Ариса, и её улыбка стала чуть задумчивой. Она закусила губу, и этот жест не укрылся от его внимания.–Это будет не скоро... Съёмки первой серии всегда такие долгие, а потом ещё монтаж, озвучка, постпродакшн...,–она вздохнула, но в этом вздохе не было разочарования - только лёгкое сожаление, что он не увидит её работу сразу.–Пройдут месяцы, прежде чем это выйдет в эфир.

–Но я буду ждать с нетерпением!,–отмахнулся Хёнджин, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что Ариса невольно поверила ему. Он говорил это так легко, так естественно, будто ждать её - самое привычное дело в мире.–Я буду первым в очереди на премьеру, обещаю.

Он отвернулся к плите и выключил конфорку, давая ужину настояться. По кухне разнёсся аромат пряных трав и тушёных овощей - уютный, домашний, пропитанный заботой.

–Ужин готов!,–объявил он, поворачиваясь к ней с довольной улыбкой.–И, кажется, у нас есть повод для маленького праздника.

Ариса посмотрела на него, на этого удивительного человека, который вошёл в её жизнь так неожиданно и стал для ней опорой, и почувствовала, как к горлу подступает комок благодарности. Она моргнула, прогоняя непрошеные слёзы, и улыбнулась ему самой тёплой улыбкой, на которую была способна.

–Спасибо тебе,–тихо сказала она, и в этом слове было всё: благодарность за поддержку, за веру в неё, за то, что он был рядом, когда ей это было нужно больше всего.–За всё.

Хёнджин ничего не ответил. Он просто подошёл к ней, взял её за руку и легонько сжал её пальцы, передавая всё то, что не мог выразить словами. А затем отпустил и принялся накрывать на стол, чтобы разделить с ней этот вечер - тёплый, уютный, наполненный надеждой на светлое будущее.

///

Оставшееся время молодые люди почти не отходили друг от друга. Казалось, сама вселенная сговорилась подарить им эти последние драгоценные дни, наполненные солнечным светом и тихим счастьем. Куда бы они ни пошли - в маленькую пекарню на углу, где подавали лучшие круассаны в городе, на блошиный рынок, где Хёнджин купил ей старую брошь в виде вишни, или просто на набережную Сены, где они сидели молча, наблюдая за проплывающими корабликами, - они были рядом. Их руки то и дело соприкасались, плечи встречались в случайных объятиях, а взгляды находили друг друга в толпе с какой-то магической точностью.

Ариса сделала столько фотографий, сколько не делала никогда за всё своё пребывание в Париже. Она фотографировала всё: утренний кофе, который Хёнджин варил для них обоих, его профиль, когда он задумчиво смотрел в окно, их тени, сливающиеся воедино на вечерней мостовой, его руки, когда он заправлял ей прядь волос за ухо. Каждый кадр был пропитан нежностью, и она знала, что будет пересматривать эти снимки снова и снова, когда тоска по этому городу и по нему станет невыносимой.

Казалось, что этот город - действительно город новых знакомств и вкусных завтраков. Но для Арисы он стал чем-то большим. Он стал местом, где она заново научилась дышать. Где она встретила человека, который вернул ей веру в то, что мир не состоит из одной лишь боли.

Когда наступил день отлёта, она впервые так сильно не хотела покидать Францию. И Хёнджина тоже. Это осознание пришло к ней внезапно, холодной иглой кольнув где-то под ребрами, когда она складывала чемодан. За два месяца она очень сильно привязалась к нему. Сильнее, чем планировала. Сильнее, чем позволяла себе признать. И это было плохо. Потому что она знала: привязанность делает уязвимой. А она поклялась себе больше никогда не быть уязвимой.

Но сердцу не прикажешь.

Находясь в аэропорту, они ощущали, как воздух вокруг них становится тяжёлым, насыщенным электричеством чужих взглядов. Вокруг них столпилось достаточное количество фанатов - и её, и его. Телефоны были нацелены на них, как маленькие орудия, вспышки камер слепили глаза, а из толпы то и дело выкрикивали что-то, связанное с Кристофером. Его имя звучало как пощёчина, разрывая тонкую ткань их прощания.

–Не обращай внимания, Ари,–шепнул Хёнджин ей на ухо, и его голос был таким мягким, таким родным, что она почувствовала, как напряжение начинает отпускать её плечи. Он медленно поглаживал её по спине, и эти прикосновения были похожи на спасательный круг в бушующем море чужих голосов и вспышек. Этим коротким обращением; «Ари» он вывел её из помутневшего от зла состояния. Только он называл её так. Только ему было позволено.

–Я буду скучать...,–с тяжелым вздохом произнёс он, и в его голосе послышалась такая искренняя тоска, что у Арисы сжалось сердце. Хёнджин медленно отстранился от неё, перекладывая свои руки с её талии на плечи. Его ладони были тёплыми, и она чувствовала, как сквозь тонкую ткань пальто передаётся его тепло - последнее тепло, которое она увезёт с собой.

–Я тоже...,–с грустью в голосе произнесла Ариса и шмыгнула носом, изо всех сил пытаясь сдержать слёзы, которые уже предательски подступали к глазам. Она не хотела плакать. Не здесь. Не перед толпой. Но сердце разрывалось на части.

–Не грусти, Ари...,–протянул Хёнджин и мягко погладил её по макушке, словно успокаивая маленького испуганного зверька. Его пальцы запутались в её волосах на мгновение, задерживаясь, будто он пытался запомнить это ощущение.–Мы так же сможем списываться и созваниваться,–он помахал своим телефоном перед её лицом, и на его губах появилась лёгкая, чуть вымученная улыбка.

Хоть это и значило то, что они станут намного реже общаться. Работу ведь никто не отменял. У неё - съёмки, репетиции, бесконечные сцены и дубли. У него - показы, съёмки для журналов, перелёты между континентами. Их жизни были похожи на два параллельных мира, которые на короткое мгновение пересеклись в Париже, чтобы теперь разойтись вновь. От этого было достаточно тоскливо, но он, кажется, смирился с этим раньше, чем она. Или просто умело скрывал свою боль за лёгкой улыбкой.

–Не забывай о своём обещании!,–сказала Ариса, и в её голосе послышались настойчивые нотки. Она медленно отошла назад, потянув за собой чемодан. Колёсики жалобно заскрипели по гладкому полу аэропорта, и этот звук показался ей символом расставания - таким же грустным и неумолимым.

–Я посмотрю её вместе с тобой,–ответил Хёнджин, и его слова прозвучали почти шёпотом. Он произнёс это, почти не размыкая губ, и Ариса, немного наклонив голову в сторону, взглянула на него с немым вопросом в глазах. Она не была уверена, что расслышала правильно. Вместе? Как?

–Напиши мне по прибытии в Корею,–добавил он, и его голос дрогнул. Он сглотнул неприятный ком в горле, который, кажется, застрял там навсегда, и, помахав ей в последний раз, развернулся и ушёл.

Ариса смотрела ему вслед, чувствуя, как мир вокруг сужается до одной единственной точки - его удаляющейся фигуры. Толпа фанатов гудела, кто-то пытался задать ей вопросы, но она не слышала ничего. Только стук собственного сердца, которое, кажется, разбивалось на миллион осколков, но при этом пело. Потому что она знала: это не конец. Это только начало чего-то нового. Она чувствовала это всем своим существом.

///

Всё здесь было совсем другим.

Дом уже не казался домом. Возвращаясь в Сеул, Ариса надеялась, что новые стены встретят её теплом и уютом, но вместо этого она ощутила лишь холодную пустоту. Квартира, которую она снимала, была новой, светлой, с большими окнами и видом на город, но в ней не было жизни. Не хватало мелочей: мягкого пледа на диване, пары живых цветов на подоконнике, фотографий в рамках на стенах. Она уже две недели хотела добавить немного украшений, чтобы сделать это пространство по-настоящему своим, чтобы оно дышало уютом и покоем. Но из-за постоянной усталости после съёмок у неё не оставалось сил ни на что. Она могла лишь добраться до душа, умыться, переодеться в пижаму и рухнуть в кровать, проваливаясь в сон без сновидений.

Каждый день был похож на предыдущий: ранний подъём, бесконечные дубли, грим, который въедался в кожу, чужие лица, чужие голоса, чужая жизнь, которую она проживала на экране. А когда камера выключалась, наступала тишина. И в этой тишине она особенно остро чувствовала, как сильно скучает по Парижу. По его улочкам, по запаху круассанов по утрам, по тёплому смеху, который раздавался в ответ на её шутки. По нему.

В один из таких вечеров, когда усталость стала привычным фоном, а одиночество - постоянным спутником, Ариса сидела перед ноутбуком, глядя на экран, где транслировалось лицо Хёнджина. Видеосвязь стала их спасательным кругом, тонкой нитью, соединяющей два континента. Он был в Нью-Йорке, судя по всему, в перерыве между показами, и его лицо выглядело уставшим, но глаза светились теплом, когда он смотрел на неё.

–Феликс,–уточнил Хёнджин, и это имя прозвучало в тишине её квартиры неожиданно и чужеродно.

–Зачем ты мне это говоришь?,–нахмурившись, спросила Ариса, кладя голову на ладонь. Она чувствовала, как в груди закипает непонятное раздражение. Она не хотела слышать о других людях. Она хотела слышать только о нём. Только его голос.

–Ну...,–протянул он и увёл взгляд в сторону, и этот жест показался ей подозрительным. Он явно что-то задумал, и это её насторожило.

–Хёнджин, говори,–сощурив глаза до тонких полосочек, серьёзно сказала Ариса. В её голосе послышались стальные нотки.–Если ты хочешь занять мои скучные будни кем-то другим, кроме работы и тебя, то...

–Нет! Что ты такое говоришь вообще?!,–быстро перебив её, замахал руками Хёнджин. Его лицо вытянулось от удивления, а в глазах мелькнула лёгкая паника.–Я совсем не это имел в виду!

Ариса продолжила скептически поглядывать на экран ноутбука, на котором транслировался задумчивый Хван. Она не верила ему. Вернее, она верила, но её ревность - или, может быть, страх потерять его внимание - взяла верх. Она боялась, что он решит, будто её можно заменить кем-то другим, будто её общество не настолько ценно, чтобы скучать по нему в одиночестве.

–Разве что...,–Хёнджин взял в руки телефон и начал что-то увлечённо искать, прикидываясь занятым, чтобы унять смущение. Он явно нервничал, и это было видно невооружённым глазом.–Я хотел занять тебя, чтобы тебе не было скучно без меня. И со мной...,–последнее предложение Хёнджин проговорил почти не размыкая губ, и звук получился скомканным, будто он боялся, что она услышит эти слова.

–Перестань мямлить. Знаешь ведь, как я ненавижу эту черту в тебе,–угрюмо проговорила Ариса и отвела взгляд. Её голос смягчился, потому что она поняла: он не хотел её заменить. Он хотел, чтобы ей было хорошо.–Знай, мне никогда не станет скучно с тобой. Только не в этой жизни, Хёнджин.

Она сказала это тихо, но твёрдо, вкладывая в эти слова всю ту тоску, что копилась в её сердце все эти недели. «Только не в этой жизни»,–это звучало как обещание. Как клятва, которую она давала и себе, и ему.

–Я не думаю, что в этом году смогу приехать к тебе,–Хёнджин отложил телефон в сторону и вернул взгляд на экран планшета. Его лицо омрачилось, и в голосе послышалась такая глубокая усталость, что у Арисы сжалось сердце.–Я измотан как последняя половая тряпка,–тоскливо проговорил он, и в этой фразе не было ни капли самоиронии - только чистая, неприкрытая правда.–Скучаю.

–И я,–ответила Ариса, и в этом коротком слове заключалось всё: её одиночество, её усталость, её желание оказаться рядом с ним, прижаться щекой к его плечу и просто молчать. Она скучала по его запаху, по его голосу, по тому, как он смеялся, запрокидывая голову назад. Она скучала по нему так сильно, что это было физической болью.

Молодые люди ещё несколько минут смотрели в экраны своих гаджетов, утопая в своих мыслях. Сквозь тихую ночь у обоих по улицам изредка проезжали машины, и их шум разбавлял гробовую тишину, которая повисла между ними. Но это было не тягостное молчание. Это было молчание, полное понимания. Когда слова не нужны, потому что сердца говорят на одном языке.

Ариса отвела взгляд в сторону и смущённо улыбнулась. Она сама не знала, почему улыбается. Может быть, потому что, несмотря на расстояние, она чувствовала его рядом. Может быть, потому что его голос согревал её лучше любого пледа.

–Ты чего?,–Хёнджин подхватил её улыбку, аккуратно кладя голову на скреплённые в замок руки. Его глаза заблестели, и она увидела, как на его губах расцветает ответная улыбка - тёплая, нежная, предназначенная только ей.

–Не знаю,–прошептала она, и её глаза превратились в тонкие щёлочки, а улыбка не сходила с лица. Она чувствовала, как к щекам приливает тепло, и знала, что он видит этот румянец. Но ей не было стыдно. Ей было хорошо.

–Кстати!,–воодушевился Хёнджин, когда вспомнил про одну вещь. Его лицо просветлело, и в глазах заплясали озорные искорки.–Ожидай завтра доставку. Где-то в три часа дня.

–Что же ты уже успел мне отправить?,–Ариса вернула свой взгляд к ноутбуку, хитро улыбаясь. Любопытство защекотало её изнутри, прогоняя остатки усталости. Она перебирала в голове варианты, но ничего не могла придумать.

–Надеюсь, тебе понравится,–пожал плечами Хёнджин, смущённо улыбаясь. Он выглядел как мальчишка, который приготовил сюрприз и теперь с нетерпением ждёт реакции.

И заново их затянуло в пучину молчания. И это было комфортно. Они обсудили, наверное, всё, что произошло за эту неделю: её съёмки, его показы, странный сон, который приснился ей прошлой ночью, и тот смешной случай, когда он перепутал кофе с соком и чуть не выпил это отвратительное сочетание. Говорить или сидеть в тишине - было неважно, когда вам обоим комфортно друг с другом. Когда тишина не давит, а обнимает.

Хёнджин хотел поднять тему насчёт Кристофера. Ведь по приезду домой Ариса молчала на этот счёт, а он и не ворошил её раны, давая ей время самой решить, когда она будет готова говорить. Ему было интересно, как всё сложилось, всё ли в порядке, не тревожит ли её прошлое. Но пока она так улыбается, еле заметно покрываясь румянцем, - всё вокруг меркнет. Её улыбка была для него важнее любых ответов. Он хотел смотреть на это как можно дольше. Запоминать каждую чёрточку, каждую искорку в её глазах, чтобы в моменты, когда расстояние станет невыносимым, закрыть глаза и представить её рядом.

Он не стал спрашивать. Не сейчас. Пусть этот вечер останется лёгким. Пусть они просто будут вдвоём, пусть и по разные стороны экрана.

///

Ариса распаковала подарок сразу же, едва задвинула щеколду на входной двери - той самой, за которой только что исчез силуэт курьера. Внутри, в мягком шорохе папиросной бумаги, лежало несколько картин от Хёнджина - его собственных, дышащих тоской и неоном, горстка искусственных цветов, до мурашек похожих на живые, и деревянные рамки, пахнущие лаком и лесом. Он, конечно же, намекал. Намекал прозрачно и тепло на то, чтобы девушка вложила в эти рамки их общие снимки: смех на набережной, смазанные закаты, чужие пальцы, случайно попавшие в кадр. И как, скажите на милость, можно было бы признаться, что ей, возможно, не понравятся его подарки? Это было бы сравнимо тому, чтобы раздавить босой ногой только проклюнувшийся росток.

Для Арисы это стало поводом - нет, почти священным долгом - наконец привести стены своей комнаты в порядок. Не просто расставить вещи, а именно оживить пространство, задышать им, впустить в свой укромный уголок тихий уют, которого так долго не хватало её оголённым стенам.

Ближе к вечеру, когда сумерки разбавили свет ламп размытой акварелью и Ариса покончила с расстановкой цветов, с развешиванием картин и рамок - теперь уже с фотографиями, которые грели сердце тихой, щемящей радостью, экран телефона мигнул беззвучной вспышкой. Писал неизвестный номер. Цифры смотрелись чужеродно на фоне её только что обустроенного мира. Подавив укол тревоги, девушка проигнорировала сообщения и, ступая мягко, почти неслышно, ушла на кухню - готовить ужин, в котором надеялась утопить подступающее раздражение.

–Ужинаешь?,–голос Хёнджина, чуть искажённый динамиками планшета, влился в тишину кухни мягко, почти вкрадчиво, пока он наблюдал, как Ариса аккуратно, с какой-то машинальной бережностью раскладывает по тарелкам салат и спагетти. В воздухе витал запах базилика.

–Собираюсь,–отозвалась она ровно и, чуть помедлив, отодвинула ноутбук подальше от керамических тарелок, словно боялась, что эмоции могут выплеснуться через экран и запачкать ужин.–А ты? Разве не собираешься? У вас уже, вроде как, время ужина.

–Я только что поел рамен,–Хёнджин отпил глоток воды из хрустального стакана, до смешного изящного на фоне его растрёпанного вида, и лениво подложил под голову ладонь. Жест был по-домашнему непринуждённым, но в глазах таилась искра усталости.–На большее меня не хватило. Очень лень...

–А я решила порадовать себя,–Ариса навела камеру телефона на тарелку, щёлкнула снимок и отправила ему.–Лови.

Секунда тишины, пока загружалось изображение, и она услышала его сдавленный смешок - невесёлый, скорее, полный горькой нежности.

–Ты заставляешь меня пойти и поесть по-нормальному,–Хёнджин закатил глаза к потолку, но уголки его губ предательски дрогнули в усмешке.–Как же хорошо это выглядит... Очень похоже на то, что я готовил тебе в наш последний проведённый вечер вместе.

Ариса замерла. Палочки с нанизанной спагеттиной застыли в паре сантиметров от приоткрытого рта, так и не коснувшись губ. Она сглотнула внезапно ставший колючим ком и опустила взгляд на тарелку, будто видела её впервые.

–Верно...,–только сейчас запоздалое осознание накрыло её с головой, ледяной волной смывая самообладание.–Как-то на автопилоте приготовила это...

–Забавно,–бросил он сухо, скорее в воздух, чем ей, и отложил телефон так, что на экране на мгновение мелькнул лишь край стены.–Так что... Я могу спросить кое-что у тебя?

Ариса лишь промычала утвердительно, не поднимая глаз, всем своим видом показывая: она вся во внимании, даже если внутри уже закипает предчувствие беды.

–Феликс писал тебе сегодня. Ты видела?

Имя упало в тишину, как камень в стоячую воду. Ариса мотнула головой, и её тонкие пальцы бессознательно сжались вокруг края столешницы.

–Я не принимаю заявки от людей с типичным «Привет».

–Ответь,–сказал Хёнджин, и теперь голос его прозвучал твёрдо, без той привычной мягкой обертки, к которой она успела прикипеть. В этом слове не было просьбы. Было требование.

–Зачем ты пытаешься?,–палочки с глухим стуком легли на подставку. Ариса вскинула голову, и в её глазах, только что теплых, зажглась колкая сталь. Салфетка прошлась по губам резче, чем следовало.–Для чего ты это делаешь?

–Просто хочу, чтобы два моих хороших друга познакомились,–ответил он почти беззаботно, складывая руки на груди, но в жесте этом было больше самозащиты, чем беспечности.–К тому же, было бы славно гулять втроём. Не думаешь? Я не буду проводить с кем-то больше, а с кем-то меньше времени, когда вернусь в Корею.

–Это будет не скоро,–голос Арисы звенел, как натянутая струна, готовая порваться от любого неосторожного прикосновения.–И до этого времени я не хочу знакомиться с кем-то, кроме тебя.

–Ладно,–он сдался, выдохнул, и это короткое слово прозвучало так неожиданно, что Ариса на миг осеклась. Удивление, впрочем, продлилось лишь миг.–Твоё дело, я больше не буду настаивать.

Но она видела: не сдался. Наблюдая за его пальцами, нервно теребящими край тёмной футболки, она поняла - он злится. Тихо, но яро. Хёнджин молчал, но его молчание было тяжелее слов, оно давило на виски.

–Хён, не дуйся,–мягко, как обычно делал он сам, повторила Ариса. Попытка примирения далась нелегко; она сама слышала, как неестественно прозвучала эта ласка.–Я, кстати, украсила комнату. Хочешь, покажу, как освобожусь?

–Сфоткай, мне этого будет достаточно,–пробубнил Хёнджин, сдерживаясь от настойчивого, почти детского желания взглянуть в экран планшета и увидеть её лицо, а не слышать этот напряжённый голос. Он стиснул зубы, сдерживаясь.

–Хорошо...,–она сдалась первой, не продержавшись даже минуты в этой духоте недосказанности.–Я перезвоню.

И сбросила вызов, оборвав его на полуслове.

Тишина обрушилась на кухню, как набат.

Ариса резко, с металлическим скрежетом отодвинулась от стола. Её всю встряхнуло, бросило в жар от злости, горькой и бессильной. Ну почему он такой невыносимо настырный? Почему снова и снова предлагает то, чего она не хочет, чего боится, как потери? Она сложила руки на груди, прижала их к груди так, словно боялась, что сердце выпрыгнет наружу, и сверлила взглядом настенные часы, которые бесстрастно пробили ровно девять вечера.

–Невыносимо!,–вскрикнула она в пустоту, и голос сорвался в воздухе, не встретив сопротивления. Всплеснула руками так резко, что по коже пробежал ветерок.–Я ещё и приготовила наш любимый ужин! Что со мной в последнее время?! Где твоё чёртово сознание, Ариса?!

Гнев был живым. Он кипел в крови, гудел в ушах, требовал выхода. Девушка шустро поднялась со стула и почти бегом зашагала в ванную, оставляя позади нетронутый ужин, остывающий пар и чувство глубокой, неизбывной вины. Так же резко, с остервенением, она сдёрнула с себя пижаму и, перешагнув через небольшой порог душа, включила почти обжигающую воду, которая обычно умела успокоить любую бурю в душе. Около пары минут она просто стояла, стиснув челюсть до боли в скулах, чувствуя, как горячие струи хлещут по плечам и спине, не принося облегчения. Убрав с лица налипшие волосы, она уменьшила напор и машинально взяла с полки гель. Выдавив его на ладони, она медленно, почти ритуально, принялась вспенивать своё тело - но это был не уход, это была попытка стереть с кожи ощущение чужого давления, следы его настойчивого голоса. Вскоре, когда кожа уже скрипела под пальцами, она смыла пену. Все те же процедуры - с волосами, с бальзамом, и она вышла в холодную комнату, окутанная облаком пара.

От её разгорячённого тела исходил пар, размывая отражение в запотевшем зеркале. И даже сейчас, когда кожа дышала чистотой, девушка до сих пор чувствовала под ней, глубоко внутри, неутихающую злость. Ни единая процедура не помогла: ни та, когда она могла часами стоять напротив зеркала и делать массажи для лица и шеи, успокаивая ритм пульса, ни аромат масел, ни обжигающая вода. Всё было тщетно. Хёнджин оставался там, под кожей, пульсирующей занозой.

–Чёрт бы его побрал,–прошипела Ариса, и в этом шёпоте было столько же отчаяния, сколько и ярости.

Она вышла в коридор. Босые ноги неслышно ступали по прохладному полу. Уверенными, всё ещё чуть резковатыми шагами, она вернулась на кухню и, не глядя на так и не тронутый ужин, захлопнула крышку ноутбука. Сил на еду не было - да и на что-либо ещё, кроме сна. Хотелось просто лечь в кровать, зарыться лицом в подушку и уснуть беспробудным, тяжёлым сном, позабыв о Хёнджине хотя бы на одну ночь. Хотя бы на пару часов.

Но даже в этом порыве пряталась горькая, почти насмешливая истина: его она уже вряд ли забудет. Этот шатен: с его мягкостью, с его невыносимым упрямством, с его улыбкой, которая заставляла её таять и злиться одновременно - забрался в самую глубь её черепной коробки, пропитал мысли и занял там самое тёплое, самое уязвимое место, которое уже не принадлежало ей одной. Она могла злиться, могла сбегать, но знала точно: он останется в ней, как тихая, неизлечимая боль, от которой уже никуда не деться.

///

Экран телефона мигнул в полумраке спальни, выхватывая из темноты очертания мебели и бледное, напряжённое лицо Арисы. Она ещё не успела остыть после душа - горячая влага всё ещё испарялась с кожи, смешиваясь с обидой, застрявшей где-то под рёбрами. А потом пришли они - сообщения. Строчки, сложенные из букв, которые она так хотела и так боялась увидеть.

«Ари, извини меня. Я не должен приказывать тебе делать того, чего ты не хочешь. Прости, погорячился...»,–написал ей Хёнджин.

Она читала и перечитывала, чувствуя, как внутри что-то закипает - медленно, неумолимо, словно вода в чайнике, забытом на плите. Слова были правильными. Именно теми, которые должен был написать любящий человек после глупой ссоры. Но почему же тогда от них становилось только больнее?

–Ты...,–выдохнула она в пустоту, и голос её дрогнул, сломался на полуслове, будто сухая ветка под ногой. Пальцы сжали телефон до белых костяшек, до лёгкой дрожи в запястьях.–Осознал это только через два, чёртовых, часа?!

В этом крике, сорвавшемся с губ, было больше отчаяния, чем гнева. Два часа. Сто двадцать минут, в течение которых она металась между яростью, обидой и глупой, унизительной надеждой, что он напишет раньше. Что он поймёт сразу. Что она важнее его непонятных планов, важнее Феликса, важнее всего мира, который он зачем-то пытался втиснуть в их хрупкое «мы».

Она откинула телефон в сторону - тот глухо ударился о складку одеяла и затих, словно притаившись. Ариса закрыла глаза, прижала ладони к лицу и попыталась дышать. Медленно. Размеренно. Так, как учил её когда-то он сам - тихим, успокаивающим голосом, который сейчас звучал в памяти как насмешка. Ресницы подрагивали, не желая смыкаться до конца, но она заставила себя замереть, уйти в темноту, в которой не было ни сообщений, ни обид, ни этого щемящего чувства пустоты.

Тишина не продлилась долго.

Телефон снова ожил - на этот раз вибрация была настойчивее, требовательнее. Экран засветился, разгоняя тени по углам комнаты, и Ариса, вздрогнув, потянулась к нему почти против воли. Уведомление из директа Инстаграм. Имя, которое она меньше всего хотела видеть этой ночью. Феликс.

«Ариса, это Феликс, здравствуй. Прости ты этого дурака. Я уже не знаю, почему он так захотел познакомить нас... Этот идиот просто...»

Она смотрела на эти строки, и в груди разрастался холод. Даже Феликс извинялся. Даже он, посторонний человек, оказавшийся втянутым в эту странную, ненужную игру, чувствовал неловкость происходящего. А Хёнджин? Хёнджин просто «погорячился». Как будто её чувства были углями, на которые можно неосторожно наступить, а потом извиниться - и всё пройдёт.

Её пальцы дрожали, когда она набирала ответ. Короткий. Резкий. Такой, каким она сама не ожидала себя услышать - даже в собственных мыслях.

«Я не хочу, скажи ему об этом».

И отправила, не дав себе времени на раздумья. Пусть. Пусть знают оба. Пусть эта нелепая затея закончится здесь и сейчас, на этой переписке, в этой ночи, пропитанной недосказанностью.

Ответ пришёл почти мгновенно - Феликс, кажется, ждал. Или боялся, что она не ответит вовсе. Его слова дышали усталостью и искренним, почти осязаемым раздражением на друга.

«Я прекрасно понимаю это! И сам ему это объяснял. Не знаю, что он задумал».

В этой последней фразе: «Не знаю, что он задумал» - было что-то почти жуткое. Не злоба, нет. Скорее - растерянность. Как у человека, который держит в руках осколки разбитой вазы и не понимает, зачем её вообще уронили. Феликс не был врагом. Он был таким же заложником ситуации, как и она сама. И от этого становилось ещё горше.

Ариса не ответила.

Она просто опустила телефон экраном вниз, туда, где простынь ещё хранила прохладу, и уставилась в потолок. Тени от ветвей за окном колыхались, рисовали на побелке причудливые узоры, напоминающие трещины. Внутри неё тоже что-то треснуло. Не сломалось - пока только треснуло. Тонкая, почти невидимая линия прошла через сердце, разделяя «до» и «после».

Он извинился. Он осознал. Но почему же от этого не становилось легче? Почему каждое его слово, такое правильное и выверенное, только сильнее загоняло занозу под кожу?

Потому что он не спросил. Потому что он решил за неё. Потому что даже теперь, извиняясь, он говорил о своём поступке: о том, что «приказывал», а не о том, что она чувствовала. А она чувствовала себя преданной. Не громко, не с криком - тихо, почти бесшумно преданной человеком, ради которого она сегодня, как дура, приготовила их любимый ужин. На автопилоте. С мыслями о нём, которые въелись в каждое движение, в каждый взмах руки над сковородой.

Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди и обняла подушку.

–Чёрт бы тебя побрал, Хёнджин,–прошептала она в ткань, и голос её прозвучал так тихо, так жалобно, что она сама едва узнала его.

Где-то в глубине дома часы пробили половину первого. Ночь только начиналась, длинная и бессонная, и в этой ночи не было места ни Хёнджину, ни Феликсу, ни даже ей самой - той прежней Арисе, которая ещё вчера улыбалась, развешивая картины. Те картины теперь висели на стенах немым укором, рамки с их совместными фото смотрели на неё из темноты, и даже искусственные цветы, казалось, склонили головы в печали.

Она закрыла глаза и позволила себе наконец заплакать - беззвучно, скупо, одними только влажными дорожками на висках. Потому что даже в слезах не хотела признаваться себе в том, что уже знала наверняка: она простит. Обязательно простит. Но сначала - переживёт эту ночь. Эту горькую, необходимую ночь, в которой обида должна была перебродить в принятие. Или хотя бы в тишину, за которой может начаться новый день.

///

Ариса стояла посреди съёмочной площадки, ощущая, как под ногами вибрирует холодный кафель, а в висках пульсирует кровь. Вокруг суетились ассистенты, гримёры, операторы - привычный хаос, в котором она обычно чувствовала себя как рыба в воде. Но сегодня всё было иначе. Сегодня в этом хаосе появился он - высокий, неестественно спокойный блондин, которого она меньше всего ожидала увидеть здесь и сейчас.

–Ты собрался преследовать меня?,–процедила она, складывая руки на груди так крепко, словно пыталась удержать внутри рвущийся наружу гнев. Взгляд её, брошенный искоса, был острым, почти режущим - она смотрела на Феликса снизу вверх, но в этом взгляде не было ни капли слабости.

Феликс выдержал его. Не дрогнул. Только желваки на скулах заиграли, выдавая, что внутри него тоже всё кипит, пусть и скрыто под маской напускного безразличия.

–Не принимай меня за своего конченного бывшего,–ответил он с тем же недовольством, что и она, только в его голосе слышалась ещё и усталость. Такая глубокая, застарелая, будто он уже сотню раз прокручивал этот разговор в голове и знал, чем он закончится.–Меня Хёнджин попросил.

Имя повисло в воздухе, как приговор. Ариса дёрнулась, будто от пощёчины - даже спустя часы молчания, даже после тех сухих извинений в сообщениях, одно только упоминание Хёнджина отзывалось внутри неё острой, саднящей болью.

–Не устраивайте драмы!,–она всплеснула руками, и жест этот вышел таким резким, что стоявший неподалёку осветитель вздрогнул, едва не уронив софит. Голос Арисы сорвался, зазвенел на высоких нотах, выдавая всё, что она так отчаянно пыталась спрятать за раздражением.–Я вас, уже обоих, прошу! Я на работе! Отвечу, когда вернусь домой.

Она почти умоляла. Сквозь сталь в голосе пробивалась мольба: дайте мне передышку, дайте глоток воздуха, не душите меня здесь, среди камер и чужих глаз. Но Феликс, казалось, не слышал этой мольбы. Или не хотел слышать. Он шагнул ближе - ровно настолько, чтобы она почувствовала исходящее от него напряжение, и прошипел сквозь зубы:

–Ответь сейчас.

Два слова. Всего два коротких, как удар пульса, слова. Но в них было столько настойчивости, столько отчаянной, почти болезненной решимости, что Ариса на миг опешила. Перед ней стоял не просто друг Хёнджина, не просто посланник с чужой просьбой. Перед ней стоял человек, которому, кажется, было так же плохо, как и ей самой. И от этого становилось только хуже.

–Ангелочек мой,–выдохнула она, и в этом обращении - ласковом, почти интимном, сквозила такая усталость, такая бездонная пустота, что Феликс невольно отступил на полшага.–Я и так выудила момент, между съёмками без моего участия!

Она была готова взорваться. Не накричать, не расплакаться - именно взорваться, разлететься на тысячу осколков, если бы на неё сейчас упала хотя бы пылинка. Каждая клеточка тела звенела от напряжения, каждая мысль была натянута до предела. Она балансировала на грани - между профессионализмом и чувствами, между долгом и желанием просто сбежать, закрыться в гримёрке и никого не видеть до конца смены.

Феликс смотрел на неё долго. Слишком долго. В его глазах что-то мелькнуло - то ли понимание, то ли жалость, то ли та же самая усталость, которую она чувствовала в себе. А потом он всплеснул руками - точь-в-точь как она сама минуту назад, и горько цокнул языком.

–Окей!,–в его голосе звенела сдавленная досада, та самая, что рождается из бессилия перед чужими решениями.–Твоя взяла!

Он резко схватил со стула свою куртку - та взметнулась чёрным крылом, и, не оборачиваясь, зашагал прочь. Каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом, и Ариса смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри что-то сжимается в тугой, болезненный узел.

–Адски похожие!,–прошипела она, когда его силуэт скрылся за поворотом.

Слова сорвались с губ сами: горькие, как желчь, и правдивые до дрожи. Они действительно были похожи. Хёнджин и Феликс. Два человека, которые, сами того не желая, загнали её в угол. Два человека, которые приходили с просьбами, но уходили с обвинениями. Два зеркальных отражения одного и того же упрямства, одной и той же неспособности понять простое «нет».

Она развернулась на каблуках: резко, почти до боли в лодыжке, и зашагала обратно на площадку. Каблук громко, вызывающе цокал по кафельной плитке, и в этом ритмичном, агрессивном стуке было всё, что она не могла сказать словами. Злость. Обида. Усталость. И - где-то на самом дне, запрятанная так глубоко, что она сама боялась в этом признаться, тихая, щемящая тоска по человеку, который даже собственные извинения умудрился превратить в новую рану.

Площадка встретила её привычным шумом, запахом грима и нагретых софитов. Ариса встала на свою метку, поправила волосы и натянула на лицо ту самую улыбку: профессиональную, отрепетированную, безупречную. Ту, за которой никто не мог разглядеть, как дрожат её пальцы и как сильно ей сейчас хочется домой. В тишину. В одиночество. В тот уголок, где на стенах висят его картины, а в деревянных рамках - их совместные фото, которые она так и не смогла снять.