Коллекция личных кошмаров. Том I

Сначала был запах. Хлорка, спирт, ещё что-то кислое — больничное. Я хотела поморщиться, но даже веки будто приклеились. Голова гудела, как пустой котёл. Потом звук. Капельница пиликала ровно, раз в пару секунд. И ещё мой собственный пульс где-то в висках. Я попробовала пошевелиться, и простыня под левой рукой зашуршала. А вот справа... справа вообще ничего не произошло.

Я наконец разлепила глаза. Белый потолок, лампа с дохлой мухой внутри. Перевела взгляд вправо — плечо, бинты, толстый такой куль, а дальше пустота. Там, где всегда был локоть, предплечье, пальцы — просто смятая простыня. Первая мысль была дурацкая: «Они забыли мою руку». Как забывают телефон на тумбочке. А потом накатило. Я архитектор, мои руки — мой инструмент. Были.

— Очнулась, голубушка? — медсестра стояла у двери. — Лежи, лежи. Сейчас доктора позову.

— Где... — голос хрипел, как несмазанная петля. — Где моя рука?

Она поджала губы и вышла, а я осталась смотреть в потолок и вспоминать. Фары, визг тормозов, крик Кости. Костя сидел за рулём. Мы возвращались с объекта, он ещё шутил что-то про дедлайны. А потом — удар с пассажирской стороны. С моей стороны.

Врач пришёл минут через десять. Молодой, усталый, бейджик болтается — Рязанцев А.В.

— Ника Алексеевна, вы в реанимации. Произошла тяжёлая авария. Ваш коллега, к сожалению, погиб на месте.

Я закрыла глаза. Кости больше нет. А у меня больше нет правой руки. Ампутация выше локтя, врач сказал, что иначе бы не выжила. Он ещё долго говорил про размозжение тканей, про современные протезы, но я почти не слушала. Потому что в этот самый момент кто-то сжал мою правую ладонь. Мёртвой хваткой. Прямо там, где ладони больше не было.

Я дёрнулась и заорала.

— Что такое? — Рязанцев подскочил.

— Она горит! Пальцы скрючило!

Я попыталась разжать кулак, но мышцы на культе только жалко дрогнули. А невидимые пальцы сжимались всё сильнее. Ногти впивались в несуществующую плоть.

— Фантомные ощущения, — он облегчённо выдохнул. — Мозг помнит руку, посылает сигналы. Будет казаться, что она всё ещё там. Это пройдёт.

Но было и кое-что ещё. Ладонь сжимали не просто так — её именно что держали. Чужие, ледяные пальцы обхватили мои, как клещи. Невидимые, но абсолютно реальные.

— Чьи это пальцы? — прошептала я.

Врач решил, что это шок. А я лежала и чувствовала каждую деталь: шершавая кожа, холод до кости, и эти длинные фаланги, которые не спешили отпускать. Кто-то держал меня за руку — за руку, которой больше не существовало. И этот кто-то явно никуда не собирался уходить.

Домой меня выписали через три недели. Месяц дома — как месяц в чужой квартире. Вроде всё твоё: и чашки дурацкие с котами, и половица скрипучая у двери, и запах Максимова геля для душа. А всё равно как в гостях. Особенно когда пытаешься одной рукой открыть банку с кофе, а она выскальзывает и катится под стол. И ты стоишь как дура и смотришь на неё. И поднять нечем.

Максим всё делал. И завтрак, и ужин, и даже помогал мне с душем, хотя я злилась и огрызалась. Он терпел. Только иногда я ловила его взгляд — смотрит на пустой рукав халата и губы кусает.

— Ты чего? — спросила я как-то.

— Да так. Привыкаю, — ответил он и отвернулся к плите.

Ночью я спала плохо. Всё время казалось, что правая кисть затекает. Я даже во сне пыталась её встряхнуть. Просыпалась от этого с колотящимся сердцем и тупо пялилась в темноту. В комнате тихо, Максим сопит рядом, одеяло скомкано. И рука. Моя чёртова невидимая рука — она чесалась.

В ту ночь всё было особенно паскудно. Я лежала на левом боку, спиной к Максиму, и вдруг почувствовала, как мои ногти скребут по простыне. Прямо слышно было — ш-ш-ш, ш-ш-ш. Я спросонья подумала: «Опять рука затекла». И потянулась здоровой левой, чтобы её растереть. Нащупала пустоту. Культя лежала смирно, прижатая к боку. А скрежет всё продолжался.

Я замерла. Прислушалась. Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Внизу, у изножья кровати. Как будто кто-то водил пальцами по простыне туда-сюда. Медленно так, лениво.

— Максим? — прошептала я.

Он не ответил. Дышал ровно, глубоко.

Чувство было мерзейшее: будто твоя собственная конечность живёт отдельно от тебя, занята каким-то своим делом, и тебя это не касается. Я закрыла глаза. Сжала зубы. Попыталась представить, что это просто нервы шалят.

А потом звук изменился. Ногти больше не скребли — они вцепились в простыню. С хрустом, с натягом, так что ткань затрещала. И кулак — мой невидимый кулак — начал медленно подтягиваться к изножью. Будто кто-то тянул меня за руку, утаскивая с кровати.

Я дёрнулась, перекатилась на спину, щёлкнула ночником. Простыня смята, но никаких разрывов. Культя прижата к груди, пальцы левой руки вцепились в одеяло. Тихо.

Максим заворочался.

— Ты чего? Опять фантом?

— Да, — соврала я. — Просто показалось.

Я легла обратно, но ночник не выключила. И ещё долго смотрела в изножье кровати, туда, где под одеялом угадывалась тень. Будто кто-то сидел на корточках и ждал, когда я снова засну. Рука больше не чесалась. Но я чувствовала её — до самых кончиков пальцев. Ледяную, чужую и очень, очень терпеливую.

Утром Максим уехал на работу, оставил мне завтрак и записку: «Звони, если что». Я не позвонила. Хотелось хоть что-то сделать самой. И я отправилась в душ — моё личное ежедневное испытание.

Вода шумела, пар заполнял кабинку. Я стояла, упершись лбом в холодный кафель, и смотрела, как струйки стекают по левому плечу, по груди, по пустому правому рукаву банного халата, который я ещё не сняла. Дурацкая привычка — я сначала включала воду и только потом раздевалась. Как будто кабинка защищала меня от чего-то.

Наконец стянула халат, отбросила на пол. Закрыла глаза, подставила лицо горячим струям. Впервые за утро немного расслабилась. И тут я её почувствовала. Фантомную ладонь. Она была мокрой. Вода стекала по отсутствующим пальцам, затекала между ними — я ощущала каждую каплю. Приятно, если не думать о том, что никаких пальцев нет.

А потом рука двинулась. Сама.

Я стояла прямо, под самой лейкой. Но моя невидимая правая ладонь — она вдруг вытянулась в сторону. Медленно, неуверенно, как слепая. Мышцы на культе даже не дёрнулись, а фантом плыл в воздухе, удаляясь от меня.

— Эй, — прошептала я, будто она могла услышать.

Ладонь коснулась стены. Это было невозможно. Стена находилась слева от меня, в полуметре от плеча. Я стояла по центру кабинки. Чтобы дотянуться до неё правой рукой, мне пришлось бы развернуться всем телом. Но я не двигалась. А чувство было абсолютно реальным. Мокрая, прохладная плитка. Шершавая полоска затирки. Капли воды, стекающие по керамике, — мои пальцы скользили по ним, оставляя влажные дорожки. Я чувствовала всё.

— Что за хрень... — выдохнула я и дёрнулась назад.

Но рука не послушалась. Ладонь осталась на стене. Прилипла. Я снова рванулась, уже сильнее — и тогда раздался звук. Влажный, чавкающий. Так отлипает от кафеля мокрая ладонь. Ш-лё-ё-ёп.

Я закричала. Вода всё лилась, пар клубился, и где-то на границе слышимости мне почудился ещё один звук. Тихий, скрипучий. Как будто там, в пару, кто-то довольно хмыкнул. Рука вернулась. Я ощутила, как она снова прижалась к культе, невидимая и послушная. Ледяная, несмотря на горячую воду. Как будто ничего и не было.

Я выключила воду дрожащей левой рукой. Долго стояла, глядя на мокрый кафель. Никаких следов. Только я, голая и однорукая, в запотевшей кабинке. И где-то внутри — уверенность, что это было не в голове.

Той же ночью мне приснился Костя. Мы сидели в машине, он смеялся и крутил руль одной рукой, а второй показывал на что-то за окном. Я пыталась разглядеть, но стекло запотело изнутри. И вдруг Костя перестал смеяться. Повернулся ко мне, а лица у него не было. Вообще. Гладкая кожа, как манекен. И он спросил: «Ника, почему ты меня душишь?»

Я проснулась в холодном поту. В спальне было темно, тихо. Максим лежал рядом на спине, дышал неровно, с каким-то присвистом. Я хотела перевернуться на бок, но вдруг поняла — я не чувствую свою левую руку. Вернее, чувствую, но она просто лежит. А вот правая... Правая была занята.

Она что-то сжимала. Сильно, с напряжением, до дрожи в несуществующих мышцах. Я чувствовала, как мои пальцы обхватывают что-то тёплое, живое, с пульсирующей под ними артерией. Что-то, что двигалось, дёргалось и пыталось вдохнуть. Горло. Я сжимала горло Максима.

— Нет, — выдохнула я. — Нет, нет, нет.

Я попыталась разжать пальцы мысленным приказом. Культя дёрнулась, мышцы на плече свело судорогой, но фантомная кисть даже не шелохнулась. Она сжималась всё сильнее.

Максим захрипел. По-настоящему, страшно, булькающе. Его тело выгнулось на кровати, руки взметнулись к лицу, но глаза так и не открылись. Он всё ещё спал. Спал, пока моя отсутствующая рука его душила.

— Максим! Проснись!

Я навалилась на него всем телом, попыталась здоровой левой оторвать его руки от горла. Но его руки беспомощно хватали воздух. А на шее, прямо под подбородком, кожа продавливалась внутрь пятью точками. Невидимые пальцы впивались в плоть.

Я зарыдала. Молотила культёй по кровати, билась плечом о его грудь — бесполезно. Фантом держал. Я чувствовала каждую деталь: мои пальцы, холодные как лёд, обхватывают его трахею, большой палец давит на кадык, ногти царапают кожу. И главное — мне казалось, что руке это нравится. Что она делает это с удовольствием.

— Пожалуйста, — шептала я не то руке, не то мужу. — Отпусти...

Максим вдруг всхлипнул, дёрнулся всем телом и затих. А фантомная ладонь — разжалась. Просто разжалась, как будто кто-то устал играть. И исчезла. Я перестала её чувствовать вообще. Только тупую боль в культе, как после удара.

Максим открыл глаза и закашлялся. Долго, надсадно, хватая ртом воздух. Я сидела рядом на коленях, тряслась и ничего не могла сказать.

— Что случилось? — прохрипел он. — Кошмар приснился...

— Да, — выдавила я. — Тебе кошмар.

Он потрогал горло, поморщился. В темноте я не видела следов, но моя левая ладонь помнила, как нащупывала его шею — и как под пальцами проступали чужие отметины.

Утром, когда Максим брился перед зеркалом, он вдруг замолчал. Я заглянула в ванную. Он стоял, повернув голову к свету, и рассматривал своё горло.

— Глянь, — сказал он растерянно. — Что это вообще?

На шее, чуть выше кадыка, красовались пять синевато-жёлтых синяков. Четыре с одной стороны, один с другой. Отпечатки пальцев. Крупных, длинных — не моих. Но я знала, чьих.

— Аллергия, наверное, — соврала я, отводя взгляд. — Ты вчера рыбу ел.

Максим пожал плечами и потянулся за станком. А я стояла в дверях и смотрела на свою культю. Пальцы на невидимой руке были едва тёплыми. Сытыми. И абсолютно мне не принадлежащими.

К Рязанцеву я пошла сама. После той ночи с синяками на шее Максима я боялась спать. Боялась, что в следующий раз моя рука не отпустит. Или отпустит слишком поздно.

Кабинет невролога пах кофе и лекарствами. Рязанцев сидел за столом, просматривал мою карту, кивал.

— Ну, рассказывайте, Ника Алексеевна.

Я рассказала не всё. Про мужа не стала. Сказала только, что фантом очень навязчивый, рука как живая, постоянно что-то трогает.

— Классика, — он отложил карту. — Расстройство схемы тела. Мозг дорисовывает конечность и пытается ею управлять.

— И что делать?

— Зеркальная терапия.

Он достал деревянный ящик с зеркалом. Я села, положила культю в проём за зеркало, левую ладонь вытянула вперёд. В зеркале появилась рука — целая, с пальцами, как моя. Как будто ничего и не было.

— Начинайте. Сжимайте-разжимайте пальцы.

Я сжала левую ладонь в кулак. Отражение послушно повторило. Разжала. Снова сжала. Всё правильно.

— Хорошо, — Рязанцев углубился в бумаги. — Продолжайте минут десять-пятнадцать.

Я смотрела в зеркало. Сжимала и разжимала пальцы. И вдруг отражение опоздало. На долю секунды. Я разжала левую ладонь, а в зеркале кулак всё ещё был сжат. Потом медленно, нехотя раскрылся.

— Доктор... она не слушается.

Рязанцев подошёл, заглянул в зеркало.

— Всё в порядке. Бывает, мозг чудит. Продолжайте.

Он снова сел. А я не могла оторваться от зеркала. Пальцы в отражении начали двигаться сами. Я не шевелила левой рукой, а они — сгибались. Медленно, суставами вперёд, как паучьи лапки. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

— Доктор...

Пальцы в зеркале выгнулись назад, под невозможным углом. Кожа на тыльной стороне ладони начала темнеть. Как трещины на обугленном дереве. Ногти почернели и удлинились. Это была не моя рука. Совсем не моя.

Я хотела отшатнуться, но не могла. Что-то держало мой взгляд. А в глубине зеркала зашевелилась тень. Из мутной серебристой глубины выплыла вторая конечность. Бледная, костлявая, с неестественно длинными фалангами. Она тянулась к стеклу — ко мне.

Я закричала и толкнула ящик. Зеркало треснуло. Из трещины на мгновение пахнуло сырой землёй.

Рязанцев вскочил.

— Что случилось?!

— Там кто-то был. Рука. Чужая.

Он осмотрел зеркало, нахмурился.

— Это оптический обман. Мозг перевозбудился. Я назначу МРТ и консультацию психиатра.

Я встала. Культя ныла, и где-то на её кончике мои фантомные пальцы всё ещё дрожали. Но не от страха. От злости. Они злились, что я прервала сеанс. В коридоре я заметила, что из-под моей правой штанины на пол упала капля воды. Грязной, мутной, пахнущей тиной. След из зеркала. Я стёрла её носком кроссовки и побежала к выходу.

После больницы я два дня не выходила из дома. Сидела в гостиной, смотрела в стену и пыталась понять — где заканчиваюсь я и начинается оно. Максим думал, что у меня депрессия. Может, и так. Но на самом деле я вспоминала чёрную руку и бледную тварь из зеркала. И понимала — это не глюк. В пятницу вечером, когда Максим уехал к матери, я решилась.

Закрыла дверь в гостиную. Села на пол, скрестила ноги. Вытянула левую руку ладонью вверх — тёплую, живую. Перевела взгляд на правый бок. Культя торчала из короткого рукава футболки, розовый шрам. Тишина. Но фантом был здесь. Всегда здесь. Ждал.

— Ну давай, — прошептала я. — Покажись.

Я закрыла глаза и сосредоточилась. Представила правую ладонь — пальцы с обломанным маникюром, как левая. Вообразила, что сжимаю и разжимаю кулак. Фантом отозвался. Холодный, но послушный.

— Хорошо. А теперь...

Я медленно вытянула фантомную руку вперёд. Полметра. Метр. Полтора. Воздух. Пустота. Затем я напряглась и выбросила ощущение руки за пределы комнаты, за пределы нормального восприятия. Как будто толкаешь конечность сквозь плотную вату.

Кончики пальцев упёрлись во что-то твёрдое.

Я замерла. Сердце застучало в горле. Мои невидимые пальцы касались поверхности. Ледяной. Шероховатой. Старый, крошащийся бетон, влажный, как будто стена плакала чем-то густым. Я пошевелила пальцами, ощупывая. Кончики стали липкими. По ним стекала слизь. Кап. Кап. Кап.

— Что за дрянь... — прошептала я, но не отдёрнула руку.

Любопытство пересилило страх. Я провела ладонью влево, вправо. Поверхность уходила в бесконечность. А сверху, из темноты, капала слизь — густая, тёплая, пахнущая тиной и чем-то дохлым.

Я должна была испугаться. Но вместо этого спросила вслух:

— Кто здесь?

Тишина. А потом мою ладонь сжали.

Стиснули с такой силой, что я заорала. Невидимые кости хрустнули. Это была не рука, а клешня. Ледяная, костлявая, с длиннющими пальцами, которые обхватили мою кисть и рванули вперёд.

Меня дёрнуло всем телом. Я упала с ковра, впечаталась грудью в край дивана, но сила тащила дальше, в пустоту, в стену, которой не было. Мои пальцы на левой руке вцепились в ковёр, ноги заскользили по полу. Я кричала, билась, но меня тащило — культя гудела, как оголённый провод.

— Отпусти! Отпусти, сука!

Комната наполнилась запахом. Тяжёлым, сладковатым, как в подвале, где сдохла крыса. Сырая земля, гниющая плоть. Меня затошнило. Я рванулась назад, собрав все силы, и на секунду хватка ослабла. Я выдрала фантомную руку.

Ощущение было такое, будто с меня заживо содрали кожу от плеча до кончиков ногтей. Я упала на пол, прижимая культю к груди. На светлом ворсе ковра расплывались тёмные капли. Густые, мутные, с зеленоватым отливом. Воняли тиной. Я отползла к стене, обхватила колени. Фантомная рука вернулась — ледяная, мокрая, перепачканная чужой слизью. Она дрожала, и я не могла её унять. Где-то там, по ту сторону, стояла тварь, которая только что держала меня за руку. И она знала, что я её нашла.

После того случая я перестала быть одна. Нет, в квартире по-прежнему жили только мы с Максимом, но я-то знала — нас трое. Оно всегда было рядом. Чуть правее, чуть сзади. Как тень, только с запахом.

Максим стал замечать странности. Сначала мёрз по ночам, хотя форточка была закрыта. Холод шёл от меня — от того, что стояло у правого плеча. Я врала про нарушенное кровообращение, но он уже смотрел на меня искоса, будто пытался разглядеть что-то за спиной.

Потом начались перебои с электричеством. Лампочки моргали, когда я проходила мимо. Зарядка телефона била током. Один раз Максим взял меня за левую руку и отдёрнул ладонь — искра. Фантом гудел, как высоковольтный провод, и разряжался в предметы.

Кот — вот кто чувствовал лучше всех. Рыжий Барсик, раньше спавший у Максима в ногах, теперь сидел на кухне и выл по ночам. На меня он шипел, но не на меня — на точку в воздухе чуть правее моего плеча. Я оборачивалась — никого. Только ледяной воздух и запах тины. Барсик забился под батарею и не вылезал до утра.

А потом пошли отпечатки. Первый я заметила утром в ванной. На запотевшем после душа Максима зеркале проступили следы ладоней. Крупные, с длинными пальцами. Они были прижаты к стеклу изнутри. Из зазеркалья. Я стёрла их полотенцем, но через минуту они вернулись — и их стало больше. Три ладони. Четыре. Целая стая рук, тянущихся ко мне из глубины стекла.

Я завесила зеркало полотенцем. Но отпечатки проступали на окнах, на стеклянной дверце духовки, на экране выключенного телевизора. С каждым днём ближе. С каждым днём чётче.

Максим заметил их на балконной двери. Долго тёр стекло, потом повернулся ко мне.

— Ника, что это за хрень?

— Я не знаю, — сказала я честно.

Моя фантомная рука по ночам больше не скребла простыню. Теперь она лежала смирно, ледяная, чужая и очень довольная. А то, что стояло за плечом, подошло ещё ближе. Я чувствовала его дыхание на затылке. И запах сырой земли, въевшийся в одежду.

Вечером в воскресенье раздался звонок в дверь. На пороге стояла Марья Семёновна — соседка снизу, старуха лет семидесяти, которую весь дом считал ведьмой. Она никогда ко мне не заходила. А тут стояла, опиралась на палку и смотрела не на меня — на точку над моим правым плечом.

— Пусти-ка, милая. Разговор есть. Про твою руку. Вернее, про то, что вместо неё теперь.

Марья Семёновна прошла в квартиру, не разуваясь. Остановилась посреди прихожей и шумно втянула носом воздух.

— Ну и вонища у тебя, девка. Как в погребе забытом.

Она разглядывала углы, задерживая взгляд на тёмных местах. Глаза выцветшие, но цепкие.

— Пойдём на кухню. Чаю сделаю.

— Не надо мне чаю. Я к тебе не в гости.

Но на кухню прошла. Села на табурет, поставила палку между колен. Я села напротив, прижимая культю к груди.

— Показывай, — велела старуха.

— Что показывать? Руки нет.

— Не дури. Показывай то, что вместо неё.

Я заколебалась. Но она была первой, кто не назвал мои фантомы «нормальной реакцией мозга».

— Я не знаю как.

— А ты попробуй. Вытяни её. Как тогда, когда стену щупала.

Я вздрогнула. Про стену я никому не рассказывала. Даже Максиму.

— Откуда вы...

— Знаю. Давай.

Я закрыла глаза и сосредоточилась. Фантомная ладонь отозвалась сразу — холодная, влажная. Я вытянула её перед собой, как в гостиной. Пальцы разогнулись, кисть пошла вперёд...

Марья Семёновна ахнула. Я открыла глаза. В воздухе над кухонным столом висела рука. Видимая. Чёрная, как обугленная головешка. Кожа в трещинах, из которых сочилась мутная слизь. Пальцы с вывернутыми суставами, ногти — чёрные когти. И она была прозрачной, как дым.

Я заорала и шарахнулась назад. Рука исчезла.

— Видела? — тихо спросила старуха.

— Что это за херня?!

— Это то, что живёт в разрыве. Ты ему дверь открыла, дура. Когда руку потеряла. Тело человека — замкнутый контур. А у тебя теперь дыра. И туда пролезло то, что всегда шастает с той стороны. Им только дай щёлочку — сразу зацепятся.

Я вспомнила больницу. Ледяные пальцы, сжавшие мою ладонь в первый же день. Оно держало меня с самого начала.

— Что ему нужно?

— Тебе. Целиком. Сейчас оно держится за фантом, как за привязь. Но скоро сил наберётся и начнёт тянуть. Твоя призрачная рука — это его рука теперь. Оно ею шевелит, оно ею хватает. А когда врастёт — утянет тебя за грань. И ты станешь такой же тварью. Голодной и без тела.

Меня замутило. Я вспомнила шею Максима в синяках и то удовольствие — не моё, его.

— И что делать?

— Отрезать. Символически. Там символов не понимают. Если отсечёшь фантом — закроешь дыру.

— Как?! У меня уже нет руки! Что резать?!

— Воздух и резать. Но не простым ножом. Нужен клинок, окроплённый водой из мёртвого источника — проточная вода, что сутки простояла в полной темноте. И делать всё в три часа ночи, в час разрыва. Раньше не подействует, позже — оно станет слишком сильным.

Она посмотрела поверх моего плеча, и лицо её стало жёстким.

— Только учти, девка. Оно будет сопротивляться. Когда поймёт — вцепится намертво. Делай сразу. Быстро. И не смотри на то, что увидишь.

У двери она обернулась.

— И мужа отправь куда-нибудь. А то он у тебя и так уже меченый.

Дверь захлопнулась. Я осталась сидеть на кухне. За окном темнело. Фантомная рука — её рука — тихо сжималась в кулак. Ждала трёх часов ночи не меньше моего.

Воду я поставила в кладовку в понедельник. Обычная банка из-под огурцов, водопроводная вода. Сутки в темноте — условие простое, но я проверяла каждый час. Вода пахла землёй. А может, мне уже везде мерещилась эта вонь.

Максима я отправила к матери ещё днём. Соврала, что голова болит. Он не спорил — в последнее время он вообще редко спорил, будто рад был уйти. Поцеловал в лоб, взял ключи, уехал. Я смотрела в окно и думала — увижу ли его ещё. И кого он увидит, если я провалю.

К половине третьего ночи я сидела на кухне. Банка с водой на столе. Рядом — нож, длинный, остро заточенный. На столе горела свеча — электричество включать нельзя, свет спутывает тени. Культя ныла тупой болью. Фантомная рука была на месте. Холодная. Напряжённая. Ждущая.

В два пятьдесят восемь я встала. Открутила крышку. Вода пахла болотом — мутная, зеленоватая, с плёнкой на поверхности. Но выбора не было. Я окропила лезвие. Нож стал холодным.

В три часа по батареям прошёл стук — отопление включили. Сигнал. Пора.

Я встала посреди кухни. Левой рукой взяла нож. Правую культю вытянула в сторону. Сосредоточилась на фантоме.

— Давай. Выходи.

Сначала ничего. Просто холод. А потом воздух передо мной начал темнеть. Как чернила, проступающие сквозь ткань реальности. Смутный силуэт, контуры, детали. Рука появилась полностью. Чёрная, обугленная, в трещинах, из которых сочилась слизь. Она висела в воздухе и медленно поворачивалась, пробуя воздух на вкус. На запястье проявилась вторая кость, третья, четвёртая — целое предплечье тянулось из пустоты, чёрное, костлявое, нечеловеческое.

Я замахнулась. И тут рука дёрнулась, как змея. Перехватила моё левое запястье — то, в котором был нож. Пальцы сомкнулись с такой силой, что я вскрикнула. Лезвие замерло в сантиметре от цели.

— Пусти, — прошипела я.

Рука сжалась сильнее. Я чувствовала, как хрустят мои кости. Нож задрожал в пальцах, но я держала. И вдруг поняла — рука не просто сопротивляется. Она тянет. Засасывает моё запястье в чёрную плоть, как в трясину. Пальцы онемели, кожа начала сереть.

— Нет, — выдавила я. — Ты меня не получишь.

Я рванулась назад. Нож выпал, загремел по полу. Чёрная рука отпустила запястье и метнулась к ножу — но я оказалась быстрее. Упала на колени, схватила нож, перекатилась в сторону. Фантомная конечность хлестнула по воздуху, разбила банку с водой. Осколки брызнули во все стороны. Свеча замигала.

И тогда оно вылезло целиком.

Не рука. Не предплечье. Вся тварь. Она вырвалась из разрыва в воздухе, как из прокола в натянутой плёнке. Высокая, сгорбленная, с кожей как древесная кора, вся в трещинах и наростах. Головы не было — вместо неё ком костей и зубов, растущих в разные стороны. А рук было много. Пять, шесть, семь — все чёрные, длинные, все тянулись ко мне.

Кухня перестала быть кухней. Стены исчезли, пол ушёл из-под ног. Я стояла на чём-то мягком и влажном, а вокруг — тьма. Пещера? Утроба? Та самая стена, которую я нащупала фантомом. Отовсюду капало. Кап. Кап. Кап. Слизь пахла смертью.

Я закричала и бросилась вперёд. Если сейчас не ударю, останусь здесь навсегда. Тварь взвыла, раскинула руки, и я увидела то, что искала. Место крепления. Тонкая светящаяся нить от моего плеча к чёрной груди твари. Пуповина. Привязь.

Я рубанула по ней ножом.

Лезвие вошло как в масло. Светящаяся нить лопнула с оглушительным треском. Тварь заорала — нечеловеческий, запредельный звук, от которого кровь сворачивается в жилах.

Меня отшвырнуло назад. Я пролетела сквозь темноту, ударилась спиной обо что-то твёрдое. И вдруг темнота исчезла. Я снова была на кухне. Лежала на полу, в луже воды и осколков. Свеча погасла. Воняло озоном и палёным. Там, где только что стояла тварь, дымился пол — линолеум прогорел до бетона, и оттуда поднимался чёрный пар.

Фантома не было. Вообще. Впервые за все эти недели я не чувствовала правую руку. Ни боли, ни холода, ни чужих пальцев. Только культя, тёплая, живая, моя. И тишина. Огромная, пустая, прекрасная тишина.

Я села, прижимая нож к груди. Посмотрела на дыру в полу. Тварь исчезла. Но дыра осталась. И там, в глубине, что-то ещё шевелилось. Далеко. Очень далеко. Но оно знало обо мне. И я знала о нём.

Я заползла в угол кухни, обхватила колени и просидела так до рассвета. Когда первые лучи ударили в окно, дыра затянулась сама собой. Осталось только пятно на линолеуме. И запах. Который не выветрится уже никогда.

Через неделю я стояла перед зеркалом в прихожей. Максим был на работе, в квартире тихо. Я смотрела на себя — осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, пустой рукав футболки заправлен в карман. Обычная женщина, пережившая аварию. Я подняла левую руку, поправила волосы. И тут заметила, что отражение опоздало. Всего на долю секунды. А когда его рука закончила движение, зрачок в отражении дрогнул и вытянулся в узкую щёлку. Как у кота. Как у Барсика, когда он шипел на пустоту.

Я зажмурилась. Досчитала до десяти. Открыла глаза. В зеркале стояла я — обычная, уставшая, с круглыми человеческими зрачками. Я выдохнула. И тут отражение улыбнулось. Само. Медленной, сытой, довольной улыбкой.

— Знаешь, что самое смешное? — сказала я своему отражению, и губы в зеркале зашевелились в унисон. — Я ведь так и не поняла, кто кого отрезал той ночью. Может, я победила. А может, тварь просто нашла способ получше. Может, она всегда здесь была. Ещё до аварии. Ещё до рождения. Может, все мы — просто фантомные конечности чего-то огромного и голодного, что держит нас за невидимые руки и тянет обратно.

Отражение перестало улыбаться. Просто смотрело на меня — и я не могла понять, кто из нас настоящая, а кто заперт в зеркале.