Коллекция личных кошмаров. Том I

До Кольской трассы оставалось километров сорок, когда пурга совсем озверела. Дворники не справлялись, свет фар упирался в белую стену. Я полз на второй передаче уже часа два, хотя по карте этот просёлок должен был вывести к федералке за полчаса. Навигатор сдох ещё в посёлке, телефон не ловил. Бензина — на донышке, стрелка лежала почти в нуле.

В половине двенадцатого «Нива» чихнула и заглохла. Я чертыхнулся, повернул ключ — стартер зажужжал вхолостую. Дёрнул ещё раз. Тишина. Аккумулятор сел или топливо кончилось — хрен разберёшь в темноте.

Вышел из машины. Ветер ударил в лицо колючей крупой. В свете ручного фонарика увидел впереди покосившиеся ворота. Створки были распахнуты, одну почти завалило снегом. На ржавой арке читалась надпись: «Пионерский лагерь «Сосновый бор» имени Павлика Морозова». Ниже — металлический профиль мальчика с горном, пробитый дробью.

За воротами чернели приземистые корпуса с выбитыми окнами. Крыша центрального здания просела, но кирпичная коробка уцелела. Справа — деревянные домики без стёкол, слева — ржавый остов автобуса.

Я постоял, подышал в воротник. Ночевать в машине при минус двадцати — верный способ не проснуться. В рюкзаке — спальник, горелка, немного жрачки. Перекантуюсь до утра в каком-нибудь углу, а там пешком до трассы — не в тайге, выберусь. Тридцать лет мотаюсь по северным экспедициям, неужели здесь лягу.

Взял рюкзак, монтировку на всякий случай, захлопнул дверь «Нивы». Снег скрипел под ботинками. Я двинулся к кирпичному корпусу, прикидывая, где меньше сквозит.

Где-то в глубине лагеря хлопнула дверь. Или ставня. Звук был глухой, далёкий. Я замер, посветил фонариком — ничего. Только снег и мёртвые окна.

— Да пошло оно, — сказал вслух и зашагал быстрее.

На ступенях корпуса лежал нетронутый снег. Входная дверь держалась на одной петле, амбарный замок висел открытым. Я протиснулся внутрь, вдохнул запах мокрой штукатурки и старого тряпья. Луч выхватил коридор с рядами дверей, плакат «Береги лес от пожара» на стене, груду сломанных стульев в углу. Пахло так знакомо — точь-в-точь как в подмосковном лагере, куда меня пихали каждое лето родители, лишь бы сбагрить с глаз долой. Я не любил лагерь. Слишком много правил, слишком много чужих детей, с которыми ты должен «дружить». Но горн запомнил на всю жизнь.

Выбрал комнату без окон нараспашку — судя по обрывкам бумажных гирлянд, бывшую игровую. Стянул с петель фанерный лист, приставил к дверному проёму. Температура внутри как на улице, но хоть ветер не задувает. Достал спальник, закутался. Горелку решил не жечь — всё равно не согреет, только кислород выжжет.

Устроился в углу, привалился спиной к стене. Завтра утром пойду на юг, к трассе. Главное — не заснуть. Я закрыл глаза всего на минуту, просто чтобы дать им отдых. Где-то далеко, за воем пурги, мне почудился звук горна. Одинокий, протяжный, как сигнал к построению. Я отогнал эту мысль и провалился в тяжёлый сон.

Проснулся от холода. Не от того, что воздух выстудился — он и не нагревался, — а от какого-то внутреннего озноба. Руки тряслись, зубы выбивали дробь. Часы показывали половину третьего ночи.

Спальник не спасал. Надо было разводить огонь, иначе к утру окоченею. Я встал, размял затёкшие плечи, осмотрелся. В углу игровой валялась ржавая железная бочка с выбитым дном. Сгодится.

Собрал мусор по комнате: обломки стульев, фанеру, клочья старых газет со стен. Сложил в бочку, плеснул из канистры остатки бензина, чиркнул зажигалкой. Огонь занялся сразу, ровно загудел. Я придвинул бочку поближе, сел на спальник, протянул к теплу руки.

Минут через десять пламя разгорелось как следует, осветило комнату. Я обвёл взглядом стены — те же плакаты, те же бумажные гирлянды, обвисшие до пола. Потом посмотрел под ноги и замер.

На дощатом полу были следы. Много следов. Детские отпечатки обуви — с рифлёной подошвой, мелкие, размера тридцать пятого. Они тянулись от входа через всю комнату к дальней стене. Там следы обрывались у большого шкафа, заколоченного крест-накрест двумя досками.

Я точно помнил: когда заходил, на полу был слой пыли и мусора, но никаких следов. Я сидел у входа, перекрывая проём фанерой, и через меня никто пройти не мог. Да и не проходил — я спал чутко, любой шорох разбудил бы.

Я поднялся, подошёл к двери. Выглянул в коридор. Там пол был чистый — только мои собственные отпечатки ботинок вели от входа. На улице, перед крыльцом, снег лежал нетронутый. Я сам шёл по нему два часа назад, оставив единственную цепочку следов.

Вернулся к шкафу. Доски были прибиты ржавыми гвоздями, на шляпках — старая краска. Я подёргал одну — сидит крепко. Следы упирались в самый низ шкафа и там исчезали. Как будто дети вошли в глухую стенку и растворились.

Я постоял, подышал на озябшие пальцы. Объяснений не было. Может, старая краска проступила при свете огня, создав иллюзию. Но снег снаружи? Амбарный замок, который я сбил монтировкой? Дверь была заперта снаружи, я проверил — петли целые, запор не сорван.

Я сел обратно к бочке. Пламя потрескивало, тени на стенах дрожали. Смотрел на следы и думал, что утром рассмотрю их при дневном свете. А пока надо просто дождаться рассвета. Я подбросил в огонь ещё обломок стула и постарался не думать о том, что детские следы обрываются у заколоченного шкафа — и никуда из него не выходят.

Разбудил меня звук. Резкий, протяжный, с металлическим дребезжанием. Горн. Играли сигнал «Слушайте все» — три восходящие ноты, потом длинная, на выдохе. Я сел. Бочка ещё теплилась, но пламя почти погасло. Часы показывали без четверти четыре. За окнами — тишина, пурга стихла. И горн. Он звучал снаружи, со стороны плаца.

Сначала подумал — глюк. Недосып, холод, нервное напряжение. Но звук повторился. Теперь ближе, настойчивее. Кто-то дул в горн на территории мёртвого лагеря в четвёртом часу ночи.

Я поднялся, подошёл к окну. Рама была без стекла, только осколки торчали по краям. Выглянул наружу.

Плац перед главным корпусом заливал лунный свет. Пурга кончилась, небо очистилось, и месяц висел прямо над флагштоком. На флагштоке болталась белая простыня — длинная, до самой земли. На ней темнели буквы. Список. Или приговор. Я не мог разобрать слов с такого расстояния, но видел, как ветер перебирает ткань.

А перед флагштоком стояли дети.

Ровные шеренги, человек по сорок, в одинаковых серых шинелях и пилотках. Стояли неподвижно, лицом к флагштоку. За их спинами плац уходил в темноту, и там тоже угадывались фигуры.

Снег перед строем был нетронутый. Вообще. Ни одной ямки, ни одной тропинки. Дети стояли на снегу, но не проваливались в него. Не оставляли следов.

Я смотрел на них минуту, может, две. Они не двигались. Никто не переминался с ноги на ногу, не дышал паром изо рта. Воздух над строем дрожал и плыл, как над горячим асфальтом в июльский полдень. Но было минус двадцать, не меньше.

Мне стало не по себе. Я отошёл от окна, потёр лицо ладонями. Ущипнул себя за запястье — больно, не сплю. Вернулся к окну.

Фигуры всё ещё стояли. Только теперь их головы были повёрнуты в мою сторону. Все. Сорок голов смотрели на моё окно. Лиц я не различал — только серые пятна под пилотками.

И горн. Он зазвучал снова. На этот раз коротко, отрывисто, как точка в конце предложения. И тишина.

Я отошёл от окна, подкинул в бочку остатки фанеры. Руки не дрожали — я умел держать себя в руках, геология приучила. Но где-то под рёбрами поселился холод, совсем не связанный с температурой. Я сел к огню и решил не смотреть в окно до рассвета.

Только краем глаза я всё равно видел проём окна. И белую простыню, колышущуюся на ветру. И неподвижные серые шеренги, которые так и не ушли с плаца.

От окна я отошёл, но спокойнее не стало. Огонь в бочке догорал, и я снова занялся им — подбросил обломки, подул на угли. Руки делали привычную работу, а в голове крутилось: сорок фигур на плацу, нетронутый снег, простыня с именами. Я не верил в мистику. Я геолог, а не деревенская бабка. Но то, что я видел, не укладывалось ни в какую рациональную схему.

Когда пламя разгорелось, я повернулся к шкафу — и похолодел.

Шкаф был открыт. Доски, которыми его забили крест-накрест, валялись на полу. Тусклый свет выхватывал внутренность: полки, какие-то коробки, стопки бумаг. Никаких следов взлома, никакого шума. Просто десять минут назад шкаф был заколочен, а теперь стоял распахнутым.

Я выругался вслух. Просто, без эмоций, как при поломке буровой. Затем заставил себя подойти.

Внутри пахло старой бумагой и сухим деревом. На верхней полке лежали папки с надписью «Отчётность», на нижней — пыльные коробки с настольными играми. А посередине, на уровне глаз, стопкой лежали тетради в коленкоровых обложках. «Дневник вожатого» — было выведено на каждой синими чернилами. Внизу — год: 1987, 1988, 1989.

Я взял верхнюю. Раскрыл наугад. Почерк был аккуратный, почти ученический. Запись от 4 января 1988 года: «Заехали на зимнюю смену. Детей привезли автобусом. Всего 42 человека, отряд №4. Расселили в корпусе №2. Вечером — костёр и песни у ёлки».

Я перелистнул несколько страниц. Запись от 12 января 1988 года: «Сегодня отряд №4 в полном составе не пошёл в баню. По дороге началась метель, дети заблудились. Нашли их только утром у болота. Все 42 ребёнка и старшая вожатая Лена. Замёрзли насмерть. Директор сказал молчать, чтобы не закрыли учреждение. Трупы похоронили в братской могиле за лагерем. Детей списали как выбывших по домам. Лену — как уволившуюся».

Я перевернул страницу. Чернила здесь были другого цвета, запись свежее. И почерк изменился — стал нервным, скачущим: «Январь 1989. Прошёл ровно год. Сегодня ночью они вышли на линейку. Весь отряд. Стояли на плацу и ждали горна. Мы не играли, но горн звучал сам. Они стояли и смотрели на окна. А потом начали идти к корпусу. Мы забаррикадировались в вожатской. Они не ломали дверь — просто стояли за ней. И ждали. К рассвету ушли».

Я перелистнул ещё. Последняя запись была сделана тем же скачущим почерком, но даты не было: «Они приходят каждую зиму. Встают на плацу и ждут. Им нужен вожатый. Тот, кто встанет перед строем и поведёт их в баню. Или в столовую. Или обратно в могилу. Лена лежит с ними, в братской. Но они всё равно ищут. Каждую зиму одного из нас они забирают. Директор уехал первым. Потом завхоз. Потом повариха. Я остался один. И этой ночью слышу — горн играет уже для меня».

На этом запись обрывалась. Дальше шли пустые страницы.

Я закрыл дневник. Руки были спокойны, но где-то в затылке нарастал холод. Не страх — хуже. Понимание. Сорок две детские фигуры на плацу. Белая простыня с именами. И горн, который играет сам. Они стояли и ждали. Ждали того, кто прочитает дневник и узнает их историю. Ждали вожатого.

Я сунул тетрадь обратно в шкаф и отошёл к бочке. Посмотрел в окно. Шеренги всё ещё были там. Только теперь они стояли не лицом к флагштоку. Они развернулись и смотрели на моё окно. И их было больше, чем раньше. Гораздо больше. Между серыми шинелями детей темнели взрослые фигуры — высокие, неподвижные. Бывший директор. Бывший завхоз. Бывшая повариха. И другие. Все, кого они забрали за эти годы. Молчаливый строй, растянувшийся через весь плац.

Я отошёл от окна и сел к бочке. До рассвета оставалось три часа. Я не знал, успею ли. И не знал, что будет, когда пламя окончательно погаснет, а горн зазвучит снова — на этот раз у самой двери.

До рассвета я не досидел. Когда тени за окном сдвинулись с места и медленно, строем, начали приближаться к корпусу, я понял — надо уходить. Сейчас. Пока они не подошли к дверям.

Схватил рюкзак, монтировку. Фанеру от входа отшвырнул одним ударом. В коридоре было тихо. Я почти бежал к выходу, спотыкаясь о мусор. Дверь на улицу всё так же висела на одной петле. Я выскочил на крыльцо.

Плац был пуст. Вообще. Ни шеренг, ни фигур, ни простыни на флагштоке. Только снег, ровный, нетронутый, залитый лунным светом. И тишина. Даже ветер стих.

Я не стал разбираться. Побежал к «Ниве». Машина стояла там же, у ворот. Снегом её почти завалило, но контур угадывался. Я добежал, рванул водительскую дверь. Сел. Вставил ключ. Повернул.

Тишина.

Стартер не щёлкнул. Приборная панель не загорелась. Аккумулятор был мёртв полностью — ни искры. Я попробовал ещё раз. Ещё. Без толку.

Выругался. Ударил ладонью по рулю. Посмотрел вперёд, на дорогу. Снег вокруг машины был испещрён следами. Маленькими, детскими. Они вились вокруг колёс, уходили к капоту, обрывались прямо у водительской двери. Как будто кто-то стоял и ждал, пока я выйду. Или, наоборот, не давал выйти.

Я замер. Дышать старался ровно. В голове крутилось только одно — выйти из машины, идти пешком. До трассы сорок километров. Без еды, без нормальной одежды. Но это был шанс. Лучше, чем сидеть в мёртвом лагере и ждать, пока горн зазвучит у самого уха.

Я уже взялся за ручку двери, когда из рации раздался треск.

Рация лежала на пассажирском сиденье. Старая, ещё советская, с длинной антенной. Я брал её для связи с посёлком, но она сдохла ещё в дороге — батарейки сели. Сейчас индикатор питания не горел. Но динамик шипел.

Треск повторился. Затем детский голос — звонкий, какой-то слишком ясный для такого динамика — произнёс:

— Товарищ вожатый...

Я замер.

— Торопов Михаил Сергеевич. Проведите отряд в столовую. Мы очень замёрзли.

Я знал, что батарейки в рации мёртвые. Я сам вытащил их днём и выбросил на остановке. Рация не могла работать. Но голос звучал. И он назвал меня по имени-отчеству. Этого имени не знал никто. Я не представлялся. В посёлке был проездом, документы не показывал, заправлялся сам. Услышать своё имя из безжизненного динамика — это как удар под дых. Впервые за много лет мне стало по-настоящему страшно, не за тело — за рассудок.

— Мы хотим есть, — продолжал голос. — Пожалуйста. Вы же наш вожатый.

Я схватил рацию, повертел в руках. Никаких кнопок. Никакого питания. Просто кусок пластика с динамиком. А голос всё говорил.

— Мы вас ждали. Мы знали, что вы приедете. У нас давно не было вожатого. Последний ушёл и не вернулся.

Я швырнул рацию на сиденье. Рванул дверь. И замер.

В зеркале заднего вида я увидел плац. Он был уже не пуст. Шеренги вернулись. Они стояли у самых ворот. И они больше не смотрели на флагшток. Они смотрели на «Ниву». На меня.

И они двигались. Медленно, сохраняя строй, ряды серых шинелей плыли над снегом к воротам. Без звука. Без следов. Только воздух над ними дрожал, как марево.

Я захлопнул дверь. Заблокировал замок. Понимал, что это бесполезно — дверь не держала, окно было открыто. Но сидел и смотрел в зеркало, как сорок две фигуры идут к машине.

Рация снова затрещала.

— Товарищ вожатый. Не бойтесь. Мы просто хотим в тепло. Отведите нас. И мы уйдём. Обещаем.

Я закрыл глаза. Когда открыл — в зеркале было видно, как первые фигуры проходят сквозь ворота. Не открывая их. Просто сквозь ржавые прутья. Как сквозь воздух.

Я не помню, сколько просидел в машине. Минуты, часы — время перестало иметь значение. Детские фигуры окружили «Ниву» плотным кольцом. Они не стучали в стёкла, не пытались открыть двери. Просто стояли и смотрели. Лиц я по-прежнему не различал, но чувствовал их взгляды — давящие, терпеливые. Они ждали. И чем дольше я сидел, тем больше во мне зрело понимание: я ведь тоже, в сущности, одинок. Моя геология, разъезды, привычка не задерживаться нигде подолгу — всё это сделало меня идеальным кандидатом. Меня никто не хватится.

Рация молчала. Горн больше не звучал. Тишина стояла такая, что звенело в ушах.

В какой-то момент я понял: сидеть здесь можно до утра, но утро ничего не изменит. Аккумулятор мёртв, бензина нет, телефон не ловит. Пешком до трассы не дойти — даже если они пропустят, в метель без снаряжения я протяну от силы час. Вариантов не было. Я открыл дверь и вышел.

Фигуры расступились. Без звука, без движения — просто разошлись в стороны, освобождая проход. Как будто знали, куда я пойду. Я пошёл обратно к кирпичному корпусу, но не в игровую, а в главное здание. Оно было ближе, и в нём, кажется, сохранилась вожатская — я заметил её, когда шёл мимо в первый раз. Дверь была открыта. Я вошёл.

Вожатская оказалась маленькой комнатой со столом, железной кроватью и печкой-буржуйкой в углу. На стене висел выцветший плакат с правилами пожарной безопасности. На столе лежал раскрытый дневник — ещё один, не тот, что я читал. Рядом стояла чернильница с замёрзшими чернилами и лежала ручка. Как будто меня ждали.

Я сел за стол. Сил идти дальше не было. Холод уже не чувствовался — тело онемело, словно я сам становился частью этого мёртвого лагеря. Я взял ручку, машинально провёл по бумаге. Чернила не писали, но я всё равно водил пером, выводя буквы. Собственное имя. Дату. Ещё что-то — не помню. Мысли путались. Было даже не страшно, а как-то всё равно. Как перед дальней дорогой, когда уже собрал вещи и осталось только выйти за порог.

За окном снова зазвучал горн. Теперь он играл «Отбой» — медленный, тягучий мотив. Я поднял голову. В дверном проёме стояли они. Первый ряд — дети в серых шинелях. За ними — взрослые. Много. Они заполнили коридор, стояли плечом к плечу. И смотрели на меня. Не с угрозой — с ожиданием.

Из строя вышла одна фигура. Девочка лет десяти, в надвинутой на лоб пилотке. Она подошла к столу, остановилась напротив. Лица я по-прежнему не видел, но знал, что она улыбается. И от этой улыбки — невидимой, но угадываемой — веяло покоем.

— Товарищ вожатый, — сказала она тихо, без всякой рации, просто голосом, прозвучавшим у меня в голове. — Вы готовы?

Я хотел ответить «нет». Хотел встать, оттолкнуть её, убежать. Но тело не слушалось. Я смотрел на девочку и чувствовал, как внутри что-то затихает. Страх, сопротивление, само желание жить — всё это медленно гасло, как угли в бочке. Оставалось только спокойствие. Тупое, белое спокойствие, похожее на снег за окном.

Я кивнул.

Девочка протянула мне руку. Я взял её — и не почувствовал ничего. Ни холода, ни тепла. Просто пустота. Я встал из-за стола, и мы пошли. Строй расступился, пропуская нас в коридор, на крыльцо, на плац. Там, перед флагштоком, лежал горн. Ржавый, мятый, с облупившейся краской. Я поднял его. Поднёс к губам.

И заиграл.

Звука не было — только глухое эхо внутри черепа. Но строй услышал. Они вытянулись, расправили плечи. Белая простыня на флагштоке затрепетала, и я увидел, что имён на ней стало больше. В самом низу, свежими буквами, было выведено: «Торопов М. С. — вожатый».

Я встал перед строем и повёл их через плац, мимо ворот, в темноту за лагерем. Куда — не знаю. Да это уже и не имело значения.