История №10. Абонент временно доступен
Было уже за полночь, когда я набрала номер Лизы. Мы не созванивались недели две — всё дела, работа, бесконечная текучка. А сегодня вдруг захотелось услышать её голос. Просто так, без повода. В салоне выдался тяжёлый день: две клиентки поругались из-за очереди, мастер по маникюру заболела, пришлось всё перекраивать на ходу, а вечером ещё и отчёт сдавать. Я вернулась домой выжатая как лимон, приняла душ, налила себе чаю и забралась на диван с телефоном в руке.
В комнате горел ночник, телевизор работал без звука — показывали какую-то передачу про путешествия. За окном моросил дождь — обычный для октября в Ростове, тёплый, ленивый, шуршащий по листьям старого тополя, что рос у моего подъезда на проспекте Стачки. Я лежала, укрывшись пледом, и листала контакты. Лиза. Подруга ещё с института, жила в другом районе, на Сельмаше. Мы не виделись месяц, и я подумала: дай-ка позвоню, узнаю, как у неё дела.
Набрала по памяти — семь цифр, старый городской номер, который она не меняла уже лет десять. Нажала вызов и приложила телефон к уху, ожидая длинных гудков.
В трубке что-то щёлкнуло. Не те гудки, которые я ожидала услышать, а именно щёлкнуло — как раньше, когда переключали линию на АТС. А потом механический голос произнёс:
— Абонент временно недоступен. Ваш звонок будет переадресован на резервную линию.
Я нахмурилась. Что за ерунда? Какой автоответчик? У Лизы обычный мобильный оператор, никаких переадресаций. Я уже хотела сбросить, но в трубке зазвучала музыка. Старая, искажённая помехами, как из допотопного радиоприёмника. Мелодия показалась смутно знакомой — из какого-то советского фильма, что крутили в детстве у бабушки. «Весна на Заречной улице» или «Дело было в Пенькове». Она играла с провалами, с паузами, словно плёнку крутили на магнитофоне, который вот-вот зажуёт ленту.
Я уже собиралась нажать отбой, но музыка оборвалась. На том конце провода кто-то вздохнул — не в трубку, а так, как вздыхает человек, который долго ждал и наконец получил слово. А потом зазвучал голос. Низкий, надтреснутый, с лёгкой хрипотцой. Такой голос мог принадлежать пожилому диктору с местного радио, который курит в перерывах между эфирами.
— Северцева Инга Вадимовна, — произнёс он. — Дата рождения: седьмое мая тысяча девятьсот девяносто четвёртого года. Адрес проживания: Ростов-на-Дону, проспект Стачки, дом сорок семь, квартира шестьдесят три.
Я замерла. Пальцы, державшие телефон, похолодели.
— Кто это? — спросила я, и голос дрогнул.
Ответа не было. Только молчание. А потом — сухой, короткий смешок. И гудки.
Я отняла телефон от уха и посмотрела на экран. Там высветился номер, которого не было в моей записной книжке: 2-13-00. Короткий, странный. Такие номера использовали ещё в девяностых, сейчас их уже не встретишь. Я нажала сброс и положила телефон на столик.
Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было тихо, только холодильник гудел на кухне. Я сказала себе, что это ошибка, дурацкий розыгрыш. Какой-то придурок купил базу данных и обзванивает. Но откуда у него мой адрес? И почему именно сейчас, в час ночи?
Я натянула плед до подбородка и закрыла глаза. Нужно просто уснуть. Завтра разберусь. Но перед тем как провалиться в сон, я успела подумать: «Почему резервная линия? Что это вообще значит?» И ещё успела заметить краем глаза, как экран телефона снова засветился. Входящий вызов. С того же номера. 2-13-00. И на дисплее, прямо под цифрами, светилась надпись, которой я раньше никогда не видела: «Принять вызов? Осталось попыток: 3».
Телефон вибрировал на столике, елозя по стеклянной поверхности, и его жужжание отдавалось в висках. На экране пульсировал номер 2-13-00 и надпись: «Принять вызов? Осталось попыток: 3». Я смотрела как загипнотизированная, не в силах пошевелиться. В этой вибрации мне чудился требовательный, настойчивый ритм — как будто на том конце провода кто-то не просто ждал ответа, а отсчитывал секунды.
Я сбросила вызов. Провела пальцем по красной кнопке, и экран погас на мгновение, но тут же вспыхнул снова. Входящий. Тот же номер. Но теперь надпись изменилась: «Принять вызов? Осталось попыток: 2».
Две попытки. Что это значит? Почему отсчёт? И что будет, когда он дойдёт до нуля?
Я схватила телефон и нажала кнопку блокировки, удерживая её несколько секунд — до тех пор, пока экран не погас окончательно и на нём не появилось яблоко перезагрузки. Аппарат завис на несколько мгновений, потом ожил, но вызов прекратился. Тишина.
Я выдохнула и откинулась на подушку. Но в тот же миг телефон зазвонил снова. Даже не зазвонил — завыл. Стандартный рингтон теперь казался громче, пронзительнее. На экране снова высветился 2-13-00 и надпись: «Осталось попыток: 2». Я не нажимала ничего — палец даже не коснулся экрана. Но вызов принялся сам.
Из динамика полился тот самый голос. Низкий, надтреснутый, с лёгкой хрипотцой. Он звучал так, словно его обладатель сидел в пустой комнате с голыми стенами и говорил в старую телефонную трубку, обмотанную изолентой.
— Инга Вадимовна Северцева, — произнёс он. — Время смерти: пятнадцатое октября, двадцать три часа сорок семь минут. Место смерти: собственная ванная комната. Причина смерти: внезапная остановка сердца. Обстоятельства: вы будете одна. Вода в кране будет открыта. Вас найдут только через сутки, когда соседи снизу заметят протечку на потолке.
Я слушала, и холод растекался от груди к конечностям. Ванная. Остановка сердца. Через трое суток. Он называл это так буднично, словно зачитывал прогноз погоды.
— Кто ты? — прошептала я. — Что тебе нужно?
Голос не ответил на вопрос. Вместо этого он продолжал тем же монотонным, лишённым эмоций тоном:
— Вы можете избежать данного сценария. Для этого необходимо передать эстафету другому лицу. Наберите номер два-тринадцать-ноль-ноль с чужого телефона и дайте прослушать сообщение до конца. Три попытки будут списаны с нового абонента. Ваш счёт обнулится. Это стандартная процедура переадресации.
Я вскочила с дивана. Телефон выпал из руки и упал на ковёр, но голос продолжал звучать — приглушённо, но всё так же отчётливо. Я отступила на шаг, на другой, упёрлась спиной в стену и зажала уши руками. Не помогло. Голос словно проникал в голову, минуя барабанные перепонки.
— Вы взволнованы, — произнёс он. — Это естественная реакция. Ваш пульс сейчас — сто тридцать ударов в минуту. Давление повышено. В крови — повышенный уровень кортизола. Вам кажется, что это сон. Это не сон, Инга Вадимовна. Это бодрствование. И я тоже не сплю. Я никогда не сплю. С тех пор, как умер.
Я зажмурилась и зажала уши сильнее. Пульс стучал в висках. В голове билась одна мысль: «Этого не может быть». Но телефон на ковре продолжал вещать, и я слышала каждое слово.
— У вас есть трое суток, чтобы принять решение, — закончил голос. — По истечении указанного срока, если переадресация не будет выполнена, сценарий вступает в силу автоматически. Благодарю за обращение в справочную службу. Всего доброго.
Щелчок. Тишина. Телефон погас.
Я стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на тёмный прямоугольник, лежащий на ковре. Холодильник на кухне умолк, словно и его кто-то выключил. И в этой тишине я вдруг услышала новый звук — не из телефона, из квартиры. Тихий, ритмичный: кап, кап, кап.
Я обернулась. Звук доносился из ванной. На негнущихся ногах я подошла к двери и толкнула её. Внутри было темно. Я зажгла свет. Всё как обычно: раковина, зеркало, стиральная машина, ванна за пластиковой шторкой. Кран был закрыт. Но в тишине мне всё равно слышалось это: кап, кап, кап. Медленно, размеренно. Как отсчёт. Как метроном. Как удары сердца, которое через трое суток остановится навсегда.
***
Утром я проснулась с чугунной головой и единственной мыслью: «Это был сон. Просто страшный сон». Солнце светило в окно, на кухне гудел холодильник, за стеной сосед сверлил дрелью. Обычный мир, обычные звуки. Я села на кровати и первым делом посмотрела на телефон. Он лежал на ковре экраном вниз и казался безобидным куском пластика. Никаких пропущенных вызовов. Никаких сообщений. Я подняла его, проверила журнал — пусто. Последний входящий был вчера от Лизы, ещё в восемь вечера. Никакого 2-13-00. Никаких «попыток».
— Приснилось, — сказала я вслух, просто чтобы услышать человеческий голос. — Переутомление.
Но на всякий случай я выключила телефон, вытащила сим-карту, сломала её пополам и выбросила в мусорное ведро. Потом, подумав, достала обломки и засунула в карман старой куртки в прихожей — чтобы выбросить в уличную урну. Глупо? Да. Но после такой ночи любые меры предосторожности казались разумными.
На работу я поехала без телефона. Салон красоты «Версаль» открывался в десять, и я пришла первой, чтобы проверить расписание и подготовить кассу. Запах лака для волос и крема для рук встретил меня в холле — привычный, даже уютный. Я включила свет, кофе-машину, разложила журналы на столике в зоне ожидания. Жизнь входила в колею.
Около одиннадцати на ресепшене зазвонил стационарный телефон. Самый обычный, белый, с кнопками и коротким гудком. Я разбирала коробку с новыми лаками, поэтому трубку взяла администратор Леночка — молоденькая девушка, работавшая у нас всего месяц и ещё путавшаяся в названиях процедур.
— Салон «Версаль», добрый день, — прощебетала она и замолчала, слушая. Потом нахмурилась и прикрыла трубку ладонью. — Инга Вадимовна, это вас. Какой-то мужчина. Говорит, по срочному делу.
Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, отдаваясь в висках.
— Какой мужчина? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Не представился. Голос странный. Как будто из бочки. Или из подвала.
Я медленно, очень медленно подошла к стойке и взяла трубку из рук Леночки. Та смотрела на меня с любопытством, но я жестом отослала её в подсобку. Подождала, пока за ней закроется дверь, и поднесла трубку к уху.
— Я слушаю.
— Инга Вадимовна, — раздался знакомый надтреснутый голос. — Вчера вы выключили телефон и выбросили сим-карту. Сегодня утром вы выпили кофе без сахара, хотя обычно пьёте с сахаром. Вы подумали: «Надо бы купить новую симку, но не сейчас, потом». Вы забыли полить фикус в прихожей. Вчера вечером, после моего звонка, вы выкурили три сигареты подряд, стоя у открытого окна. Это на две больше, чем обычно. Вы говорили с матерью по видеосвязи и сказали ей: «Всё хорошо, не волнуйся». Это было в двадцать один час сорок две минуты. Мать не заметила, что вы плакали.
Я стояла, прижав трубку к уху, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Три сигареты. Разговор с мамой. «Всё хорошо, не волнуйся». Он знал каждую деталь. Каждое слово. Каждую мысль.
— Чего вы хотите? — спросила я, и голос сорвался, прозвучал жалко, по-детски.
— Я уже сообщал вам вчера, — ответил голос. — Сценарий вступает в силу через двое суток. Вы можете избежать его, передав эстафету другому лицу. Наберите номер два-тринадцать-ноль-ноль с чужого телефона. Дайте прослушать сообщение до конца. Три попытки будут списаны с нового абонента. Ваш счёт обнулится. Это не сложно, Инга Вадимовна. У вас есть коллеги. Клиенты. Соседи. Друзья. Просто дайте кому-нибудь свой телефон. Просто скажите: «Послушай, тут странный звонок». И всё. И вы свободны.
Я закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыли лица. Леночка, которая ничего не подозревает и доверчиво смотрит на меня каждое утро. Лиза, моя подруга, до которой я пыталась дозвониться. Мама, которая живёт одна в Батайске. Соседка из шестьдесят четвёртой квартиры, которая всегда здоровается в лифте.
— Нет, — прошептала я. — Я не буду.
— Будете, — сказал голос, и в нём впервые прорезалось что-то похожее на эмоцию. Не злоба — уверенность. Спокойная, железная уверенность человека, который знает будущее. — Все так говорят. Но страх смерти сильнее морали. Через сутки вы начнёте думать о том, кому можно позвонить. Через двое — вы составите список. А через трое — вы позвоните. Или умрёте. Выбор за вами, Инга Вадимовна. Но я знаю, что вы выберете. Я всегда знаю.
Щелчок. Короткие гудки.
Я стояла с трубкой в руке, прижатой к уху, и слушала эти гудки. Ритмичные, механические. Как метроном. Как капли воды в ванной. Как сердце, которое отсчитывает последние часы. Леночка высунулась из подсобки и спросила что-то про клиентку на одиннадцать тридцать. Я не ответила. Я думала о том, что он сказал: «Вы составите список». И где-то глубоко внутри, в самой тёмной части моей души, уже начал складываться этот список. Первая строчка. Вторая. Третья. Я гнала эти мысли, но они возвращались — тихо, настойчиво, как дыхание в трубке.
Я повесила трубку и отошла к окну. За стеклом моросил дождь — тот самый, ростовский, тёплый и ленивый. Прохожие спешили по тротуарам, прикрываясь зонтами. Обычная жизнь. А у меня осталось двое суток. Двое суток, чтобы решить: умереть самой или обречь на смерть другого. И ответ, который медленно вызревал во мне, пугал больше, чем голос в трубке. Больше, чем предсказанная смерть в ванной. Потому что я уже знала: я не хочу умирать. Я хочу жить. А цена жизни — всего один звонок.
***
До конца рабочего дня я держалась. Улыбалась клиенткам, записывала время, даже пошутила пару раз с Леночкой. Но внутри всё звенело от напряжения. Один раз, когда девушка вышла покурить, я взяла её мобильник, оставленный на стойке, и просто держала в руке. Экран был тёплым, домашним. Я посмотрела на него и представила, как набираю 2-13-00 и протягиваю Леночке: «Послушай, тут странный гудок, разберись». Она бы взяла, конечно. Она мне доверяет. И ничего бы не поня́ла, пока не стало бы поздно.
Я положила телефон обратно. Руки дрожали. «Нет, — сказала я себе. — Нет». Но голос в голове уже нашёптывал: «А почему нет? Она всё равно здесь временно, уволится через месяц. Ты её даже не знаешь толком». Я зажмурилась и пошла в подсобку, чтобы выпить воды. Из крана тонкой струйкой побежала вода, и звук этот был точь-в-точь как те капли ночью. Я резко закрутила вентиль.
Вечером, не в силах оставаться в пустой квартире, я поехала к Андрею Гнездилову. Он жил на Северном, в однокомнатной квартире, больше похожей на серверную. Системные блоки, мониторы, платы, провода, коробки с жёсткими дисками — повсюду. Андрей работал сисадмином в крупной фирме, а в свободное время копался в старом «железе». Мы дружили ещё со школы, и он был единственным, кому я могла позвонить с такой просьбой — не рассказывая всей правды.
Он открыл дверь в своей обычной растянутой футболке с логотипом и молча провёл на кухню, где среди пустых пивных банок и коробок от пиццы возвышался старый монитор.
— Рассказывай, — сказал он, наливая себе растворимый кофе. — Что за номер и зачем он тебе?
Я села на шаткий табурет и, стараясь говорить спокойно, объяснила: мол, мне несколько раз звонили с номера 2-13-00, голос в трубке говорил странные вещи, и я хочу понять, кому этот номер принадлежал и существует ли он вообще. Андрей слушал, помешивая кофе, и лицо его оставалось непроницаемым.
— 2-13-00, — повторил он. — Это старый ростовский номер. Пятизначные были ещё в девяностых. Такие номера тогда принадлежали госучреждениям, справочным, вокзалам. Давай посмотрим.
Он развернулся к ноутбуку, и его пальцы забегали по клавиатуре. Я смотрела на экран через его плечо. Он открыл какую-то базу данных — архив старых телефонных справочников, оцифрованных и выложенных в сеть. Поиск занял несколько минут. Наконец на экране появилась строка.
— Вот, — сказал Андрей. — Номер 2-13-00. Справочное бюро железнодорожного вокзала Ростов-Главный. Действовал до тысяча девятьсот девяносто восьмого года. После вокзал перешёл на новую АТС, и номер вывели из обращения.
— Справочное бюро? — переспросила я. — Что это значит?
— Раньше, когда не было интернета, люди звонили в справочную и узнавали расписание поездов, наличие билетов. Там сидели диспетчеры, отвечали на звонки. Вокзал Ростов-Главный, старое здание. Сейчас его снесли, кажется.
Он замолчал и вгляделся в экран. Что-то в результатах поиска привлекло его внимание. Я заметила, как он нахмурился и чуть подался вперёд.
— Странно, — пробормотал он. — По этому номеру есть ещё одна ссылка. Не из телефонной базы — из архива местной газеты. «Вечерний Ростов», кажется. Сейчас глянем.
Он кликнул по ссылке, и на экране открылась старая, отсканированная газетная страница. Заголовок гласил: «Трагедия на вокзале: диспетчер покончил с собой на рабочем месте». Андрей хмыкнул и начал читать вслух:
— «В ночь с семнадцатого на восемнадцатое марта тысяча девятьсот девяносто восьмого года диспетчер справочного бюро железнодорожного вокзала Ростов-Главный Валентин Петрович Колычев, сорока семи лет, был обнаружен мёртвым в своей служебной комнате. По предварительным данным, он покончил с собой, повесившись на телефонном шнуре. Тело обнаружили только через три дня, когда руководство вокзала обратило внимание на странные жалобы абонентов: дозвонившиеся до справочной слышали в трубке не ответ диспетчера, а неразборчивое бормотание и тяжёлое дыхание...»
Андрей замолчал и отодвинулся от экрана.
— Ничего себе, — сказал он. — Вот это история. Повесился на телефонном шнуре. И люди ещё три дня звонили и слышали его голос. Вернее, думали, что его.
Я сидела, вцепившись в край стола. Перед глазами всё плыло. Валентин Петрович Колычев. Диспетчер с вокзала. Повесился на шнуре. Три дня его тело висело в пустой комнате, а телефон звонил и звонил, и кто-то отвечал на звонки. Или что-то. И теперь, двадцать с лишним лет спустя, этот голос звонит мне и предсказывает мою смерть.
— Инга, — голос Андрея вывел меня из оцепенения. — Что происходит? Кто тебе звонит?
Я покачала головой.
— Ты не поверишь.
— А ты расскажи.
И я рассказала. Всё. Про первый звонок, про три попытки, про предсказание смерти в ванной, про обратный отсчёт, про условие передачи эстафеты. Андрей слушал молча, не перебивая, и лицо его постепенно становилось всё более серьёзным. Когда я закончила, он долго молчал, глядя на газетную заметку.
— Это всё очень странно, — сказал он наконец. — Я не верю в мистику, но факты есть факты. Номер реальный. История реальная. И голос, который тебе звонит, знает о тебе слишком много. Я не знаю, как это работает. Может, это искусственный интеллект, натренированный на твоих данных. Может, сложная афера. Но в любом случае — будь осторожна.
— Что мне делать? — спросила я.
Андрей пожал плечами.
— Не знаю. У меня нет ответа. Но одно могу сказать точно: не передавай эстафету. Не вешай это на другого человека. Если это правда, ты станешь убийцей. А если блеф — просто испортишь кому-то жизнь.
Я кивнула и встала. Андрей проводил меня до двери. На прощание он вдруг сказал:
— Знаешь, я тут подумал. Тот диспетчер, Колычев, повесился не просто так. В заметке не написали, но я слышал эту историю от старых железнодорожников. У него была семья, жена, дети. Потом жена умерла в девяносто шестом, а дети уехали на север и не вернулись. Он остался один. И однажды просто не вышел на смену. Вернее, вышел, но уже навсегда. Может, это не телефон его убил. Может, это одиночество.
Я подумала о том, что у меня тоже никого нет. Только мама, которая живёт в Батайске и не замечает, когда я плачу. И кошка, которая умерла два года назад. И всё. Если я умру в своей ванной, меня найдут только через сутки, когда соседи снизу заметят протечку на потолке. Как Колычева. Как всех одиноких людей, которые умирают молча и незаметно. Может, поэтому голос выбрал меня. Может, он выбирает тех, кого не будут искать. Тех, чьё исчезновение заметят только по запаху из квартиры и протечкам на потолке.
Я поблагодарила Андрея и вышла в сырой ростовский вечер. У меня оставалось меньше двух суток. И я ещё не знала, что сделаю. Но где-то глубоко внутри уже созревал ответ. Страшный. Неотвратимый. Человеческий.
***
Ночь перед пятнадцатым октября я не спала. Лежала в кровати, одетая, при полном свете, и смотрела в потолок. За окном моросил дождь — тот самый, который шёл, казалось, уже целую вечность. Часы на тумбочке показывали половину третьего. До предсказанного срока оставалось меньше суток.
Я не могла есть. Не могла пить. Не могла думать ни о чём, кроме сказанного голосом. «Вы можете избежать данного сценария. Для этого необходимо передать эстафету другому лицу». Список, который я отказывалась составлять, всё равно складывался в голове. Леночка из салона — слишком молодая. Лиза — подруга, нельзя. Мама — нет, никогда. Соседка из шестьдесят четвёртой — а почему бы и нет? Она старая, ей всё равно скоро умирать. Я сама ужаснулась этой мысли, но она уже сидела во мне, липкая и неистребимая.
Я ворочалась, гнала её, но она возвращалась. В комнате стало душно, я встала и приоткрыла окно. В щель потянуло сыростью и запахом мокрого асфальта. Я стояла, вдыхая этот запах, когда в дверь позвонили.
Я замерла. Звонок повторился. Длинный, настойчивый. Кому могло понадобиться приходить ко мне в половине третьего ночи? Соседи? Полиция? Или... Он? Я на цыпочках подошла к двери и заглянула в глазок. Лестничная клетка была пуста. Тусклая лампочка горела, как всегда, и под ней — никого. Я выдохнула и уже хотела отойти, когда звонок раздался снова. Кто-то нажимал кнопку, хотя за дверью никого не было.
— Кто там? — спросила я, и голос прозвучал глухо, как в склепе.
Тишина. Только дождь за окном. Я постояла ещё минуту, потом медленно, очень медленно отперла замок и приоткрыла дверь на цепочке. В щель пахнуло холодом. На лестничной клетке было пусто. Но на коврике у порога что-то лежало. Я опустила глаза. Это был телефонный аппарат. Старый, чёрный, с дисковым набором — такой, какие стояли в квартирах, когда я была ребёнком. Провод был отрезан. Неровно, под корень, словно его перекусили кусачками. А к корпусу скотчем был приклеен сложенный листок бумаги.
Я сняла цепочку и присела на корточки. Осторожно, словно аппарат мог взорваться, взяла его в руки. Пластик был ледяным. Я отклеила записку, развернула. На листке крупным, неровным почерком было написано всего две строчки:
«Позвони сама. Это единственный способ не отвечать».
Я сглотнула. Позвонить самой? Куда? Кому? И что значит «единственный способ не отвечать»? Я перевернула листок — на обороте было пусто. Посмотрела на телефонный аппарат. Диск, трубка на рычаге, отрезанный провод. Абсолютно мёртвая вещь. Но в груди у меня что-то дрогнуло — странное, почти непреодолимое желание. Я взяла трубку. Она была тяжёлой и холодной. Поднесла к уху.
В трубке не было гудков. Вообще ничего. Только тишина. А потом — очень тихо, почти на грани слышимости — раздалось дыхание. Медленное, ровное. Как будто кто-то стоял на том конце провода и ждал. И за этим дыханием, где-то глубоко на заднем плане, слышался ещё один звук. Давний, ритмичный. Стук колёс поезда.
Стук колёс. Вокзал. Справочное бюро. Валентин Петрович Колычев, который повесился на телефонном шнуре, потому что его никто не ждал. И теперь он ждёт меня. Ждёт, когда я позвоню.
Я отдёрнула трубку от уха и швырнула аппарат обратно на коврик. Он ударился о бетон и треснул, из корпуса выпал кусок пластика. Но из трубки, лежавшей на полу, всё ещё доносилось тихое дыхание и стук колёс. «Позвони сама. Это единственный способ не отвечать».
Я захлопнула дверь и привалилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Я поняла, что значила эта записка. Если я позвоню сама, я стану не жертвой, а передающей. Я не буду ждать звонка — я сделаю его. И тогда, возможно, правила изменятся. Возможно, я смогу контролировать, кому достанется эстафета. Возможно, это и есть выход. Не ждать смерти, а самой выбрать, кому жить, а кому умереть.
Я закрыла глаза и увидела список. Теперь он был чётким. Леночка. Лиза. Соседка. Мама. Имена, которые я даже мысленно боялась произносить, выстроились в ряд. Я не хотела этого. Но голос был прав: страх смерти сильнее морали. И у меня осталось меньше суток, чтобы принять решение.
Я не знаю, как это описать. Я была, и меня не было. Я видела всё, что происходило в моей квартире на следующее утро, но словно со стороны — как будто я стала воздухом, или светом, или отражением в зеркале. Я помнила, что сделала. Помнила, как взяла старый дисковый телефон, как набрала номер — 2-13-00, — как услышала в трубке дыхание и знакомый голос: «Вы позвонили сами. Переадресация подтверждена. Назовите имя нового абонента». И я назвала. Я назвала имя. Не своё. Чужое. И после этого мир погас, а я осталась здесь — в пустоте, которая была моей квартирой и не была ею одновременно.
***
Утром, около восьми, я услышала голоса. Это были соседи — супруги Воронцовы из шестьдесят пятой, которые выходили на работу. Проходя мимо моей двери, Вера Сергеевна заметила, что дверь приоткрыта. Я видела, как она остановилась, нахмурилась, потянула мужа за рукав.
— Смотри, у Северцевой дверь открыта. Может, случилось чего?
— Да пьяная, наверное, — буркнул муж. — Вечно у неё.
— Нет, погоди. Там свет горит. И вода шумит. Слышишь?
Они постояли, переглянулись, потом Вера Сергеевна осторожно толкнула дверь и вошла в прихожую. Я видела её лицо — встревоженное, с поджатыми губами. Она заглянула в комнату, на кухню, а потом подошла к ванной. Дверь была открыта, и оттуда лился яркий электрический свет.
— Господи, — выдохнула она и попятилась.
В ванной было пусто. Кран был открыт на полную, вода переливалась через край, растекалась по кафельному полу. На запотевшем зеркале кто-то пальцем вывел неровные, прыгающие буквы: «Я ПЕРЕДАЛА ЗВОНОК ДАЛЬШЕ». Надпись медленно оплывала, капли стекали вниз, как слёзы. А рядом с раковиной, на стиральной машине, лежал старый телефонный справочник — тот самый, которого у меня никогда не было. Он был раскрыт на странице, где в столбик шли номера, и среди них — 2-13-00, обведённый красным карандашом. Ниже, на полях, тем же карандашом был написан список имён. Разными почерками.
«Гриценко А. В. — принято 03.04.1999»
«Петрова М. С. — принято 17.09.2002»
«Ковалёв Р. Д. — принято 28.01.2007»
«Мухина Л. И. — принято 12.06.2011»
«Абрамян Г. Т. — принято 05.08.2016»
«Северцева И. В. — принято 15.10.2024»
Моё имя. Моя дата. Сегодняшняя. А ниже, аккуратным детским почерком, было дописано новое имя. И адрес. Квартира шестьдесят четыре. Соседний подъезд. Я знала эту женщину — Антонина Петровна, пенсионерка, вдова, живёт одна. Я часто встречала её в лифте. Она всегда здоровалась и спрашивала, как дела. И я назвала её. Я назвала её, чтобы спасти себя. И теперь её имя в списке.
Вера Сергеевна вызвала полицию. Я смотрела, как они ходят по моей квартире, как переглядываются и пожимают плечами. Никаких следов взлома, никакой борьбы. Просто открытая дверь, открытая вода и записка на зеркале. Меня нигде не было. Меня вообще больше не было — ни в этой квартире, ни в этом городе, ни в этом мире. Я передала звонок дальше. Я стала частью цепочки. Я — очередное имя в справочнике, который пополняется каждую ночь.
И где-то там, в квартире номер шестьдесят четыре, у Антонины Петровны зазвонит телефон. Может быть, сегодня. Может быть, завтра. На дисплее высветится номер 2-13-00 и надпись: «Принять вызов? Осталось попыток: 3». И она, ничего не подозревая, нажмёт ответ. И всё начнётся заново. Потому что резервная линия не закрывается. Потому что справочная служба мертва, но продолжает работать. Потому что где-то на старом вокзале, которого давно нет, в пустой комнате висит на шнуре человек, и его голос всё ещё отвечает на звонки.
А я смотрю на всё это, и мне не страшно. Мне уже ничего не страшно. Я — только голос. Только шёпот в трубке. Только имя в списке. И я жду. Жду, когда позвонят следующему. Потому что цепочка не должна прерываться. Потому что если она прервётся, те, кто уже передал звонок, исчезнут навсегда. А мы не хотим исчезать. Мы хотим, чтобы нам звонили. Чтобы слушали. Чтобы передавали дальше. И мы будем звонить. Всегда. В час ночи, в два, в три. Снова и снова. Пока есть номера, пока есть имена, пока есть кому отвечать. А если никто не ответит — мы придём сами. И оставим телефон на пороге. С запиской. С единственным способом не отвечать.
Позвони сам. Набери 2-13-00. И назови новое имя. Ты знаешь, чьё. Ты всегда знаешь. Просто пока боишься признаться. Но страх пройдёт. Останется только холод. И гудки. И голос, который ждёт. Всегда ждёт. На том конце провода. На резервной линии. Там, где абонент временно доступен. Навсегда.