Коллекция личных кошмаров. Том I

Квартира досталась мне неожиданно. Двоюродная бабка, Вера Дмитриевна Звонарёва, умерла в марте, и о её существовании я вспоминала раз в год, когда приходила открытка с поздравлением на Новый год. Старушка жила одна, в старом купеческом доме на Большой Покровской, и, как выяснилось, завещала всё своё имущество мне — дальней родственнице, которую видела в последний раз на каком-то семейном сборище лет десять назад. Я была тронута и слегка ошарашена. Двадцатичетырёхлетняя аспирантка-искусствовед с вечной нехваткой денег и съёмной комнатой на окраине — и вдруг собственная квартира в центре Нижнего Новгорода.

Я приехала на Большую Покровскую в субботу утром. Дом был старый, с лепниной на фасаде и чугунными перилами лестницы. Подъезд пах временем — сухой штукатуркой, старыми книгами и немного кошачьей мочой. Я поднялась на третий этаж, достала ключи, которые мне передал нотариус, и открыла дверь.

В квартире было тихо и пыльно. Свет проникал сквозь немытые окна, рисуя на полу длинные прямоугольники. Мебель старая, тёмного дерева, обои выцветшие, но всё крепкое, добротное. Я обошла комнаты: гостиная, спальня, кабинет, кухня. И чулан.

Чулан был забит старыми вещами — коробки, свёртки, какие-то газеты, перевязанные бечёвкой. Я разбирала этот завал битый час, и в самом дальнем углу, за старым манекеном и стопкой журналов «Нива», обнаружила его.

Трельяж.

Он был громоздкий, из морёного дуба, с тремя зеркальными створками. Центральное зеркало большое, овальное, боковые — поуже. Резьба по раме изображала виноградные лозы и каких-то птиц. Амальгама потускнела от времени, покрылась тёмными пятнами, но отражение в ней всё ещё жило — смутное, зыбкое, как в старой воде. Я провела ладонью по дереву. Гладкое, холодное, пахнущее воском и древностью.

— Какая красота, — прошептала я.

Я искусствовед, я сразу поняла, что вещь старинная, возможно, ещё дореволюционная. Выбросить такое — преступление. Я решила, что трельяж встанет в спальне, напротив кровати. Места там достаточно, а свет из окна будет падать как раз на центральное зеркало.

Я вытащила его из чулана — с трудом, он весил как небольшой автомобиль, — и перетащила в спальню. Поставила у стены, напротив кровати, отошла полюбоваться. В зеркале отразилась комната: старая кровать с никелированными шарами, окно с тюлевыми занавесками, я сама — взлохмаченная, в пыльной футболке, но с горящими глазами.

Вечером я вышла на лестничную клетку, чтобы вынести мусор, и столкнулась с соседкой. Старуха, похожая на сушёный гриб, в тёмном платье и с пучком седых волос. Она стояла на площадке и смотрела на меня, как будто ждала.

— Здравствуйте, — сказала я. — Я Майя, внучка Веры Дмитриевны. Теперь буду здесь жить.

— Знаю, — ответила старуха. — Клавдия Сидоровна я, из пятой квартиры. Слышала, как вы вещи таскали.

— Да, извините за шум.

— Ничего. — Она помолчала, потом вдруг спросила: — А зеркало-то вы откуда взяли? Трельяж который.

— В чулане нашла. Бабушкино, наверное.

Клавдия Сидоровна поджала губы и покачала головой.

— Зеркало это с изъяном, — сказала она тихо. — Вера Дмитриевна его не любила, в чулан и спрятала. Вы бы его разбили, что ли. Или вынесли. Не к добру оно.

Я улыбнулась.

— Спасибо за предупреждение, но мне оно нравится. Старинная работа, резьба какая. Я искусствовед, такие вещи ценю.

— Ну-ну, — старуха поджала губы. — Цените. Только потом не говорите, что не предупреждали.

Она развернулась и ушла к себе, а я пожала плечами и вернулась в квартиру. Мало ли что старухам мерещится. Зеркало как зеркало. Красивое, старинное, с историей. Именно о таком я и мечтала.

Я заперла дверь, почистила зубы, надела пижаму и легла в кровать. Трельяж стоял напротив, и в его центральном зеркале я видела себя — уставшую, но довольную. Свет уличного фонаря проникал сквозь занавески, и амальгама слабо мерцала в полумраке. Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Ночью я проснулась от странного ощущения. Словно кто-то смотрел на меня. Я открыла глаза и увидела, что центральное зеркало трельяжа светится. Не отражённым светом, а каким-то своим, внутренним — слабым, зеленоватым, как гнилушка. Я замерла, боясь пошевелиться. В зеркале отражалась комната, кровать, я сама — но что-то было не так. Я не сразу поняла, что именно, а потом увидела: моё отражение моргнуло. На долю секунды позже, чем я.

Я села на кровати, вцепившись в одеяло. Отражение тоже село, но движение вышло каким-то смазанным, нечётким, как на старой плёнке. Я включила ночник. Жёлтый свет залил комнату, и отражение стало обычным. Просто я в зеркале. Никаких задержек. Никакого мерцания.

— Показалось, — прошептала я. — Нервы. Переезд, усталость.

Я легла обратно и заставила себя закрыть глаза. Но заснуть уже не могла. Всё время казалось, что из зеркала на меня кто-то смотрит. И ждёт. И улыбается в темноте.

Утром я проснулась с головной болью и странным ощущением, что ночью что-то произошло. Я просто лежала, глядя в потолок и пытаясь собрать обрывки воспоминаний. Зеркало светилось. Отражение моргнуло с запозданием. В дневном свете трельяж выглядел совершенно обычно — старое дерево, потускневшая амальгама, никакого свечения. В центральном зеркале я увидела себя: взлохмаченную, с помятым лицом, в мятой пижаме. Обычное утреннее отражение.

— Приснилось, — сказала я вслух и спустила ноги на пол. — Переезд, стресс, новые стены. Организм адаптируется.

Я приняла душ, сварила кофе на старой газовой плите и почувствовала себя почти человеком. Натянула джинсы и свитер, села перед трельяжем, чтобы расчесать волосы, и замерла с расчёской в руке.

Что-то было не так.

Я смотрела в центральное зеркало и видела там женщину. Себя, но не совсем. Лицо было моим — те же скулы, тот же нос, та же родинка над левой бровью. Но выглядела я старше. Лет на пять, не меньше. Под глазами залегли тени, которых не было минуту назад в ванной. Уголки губ опустились, образовав горькие складки. Кожа казалась более сухой, тусклой, словно присыпанной пылью. И главное — глаза. Они смотрели на меня из зеркала с каким-то странным выражением. Не мой взгляд. Мой был бы удивлённым, испуганным. А этот — спокойный, изучающий, почти оценивающий. Как будто та, в зеркале, разглядывала меня с не меньшим интересом, чем я её.

Я медленно подняла руку и коснулась своего лица. Пальцы нащупали гладкую кожу, упругие щёки — такие, какими они и должны быть в двадцать четыре года. Отражение тоже подняло руку, но с едва заметным опозданием. На какую-то долю секунды позже, чем я. И когда его пальцы коснулись его щеки, я увидела, что кожа под ними проминается иначе — глубже, как будто под ней меньше жира и больше кости.

— Что за чертовщина, — прошептала я.

Я встала и подошла к зеркалу вплотную. Теперь я видела только своё лицо — нормальное, молодое, встревоженное. Никаких морщин, никаких теней. Я отступила на шаг. В отражении снова проступила та, другая. Она смотрела на меня из глубины амальгамы, и её губы, кажется, чуть дрогнули в усмешке. Или мне показалось.

Я резко отвернулась и отошла к окну. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Я стояла, глядя на улицу, на прохожих, на машины, и пыталась успокоиться. Это просто иллюзия. Игра света. Дефект старого зеркала. Амальгама потускнела, искажает отражение. Никакой мистики.

Я заставила себя снова подойти к трельяжу. Теперь в зеркале была я. Обычная, двадцатичетырёхлетняя я. Никаких теней под глазами, никаких морщин, никакой чужой усмешки. Я выдохнула.

— Вот видишь, — сказала я своему отражению. — Просто нервы. Просто старая амальгама. Ты искусствовед, ты знаешь, как работают зеркала. Серебряное покрытие со временем окисляется, появляются пятна, искажения. Это нормально.

Отражение кивнуло в такт моим словам. Точно в такт. Без задержки. Я заставила себя улыбнуться, и отражение улыбнулось в ответ. Улыбка была моей — чуть кривоватая, с ямочкой на правой щеке. Всё как обычно.

Я отошла от трельяжа и занялась делами. Разобрала коробки, сходила в магазин, даже немного поработала над диссертацией. Но весь день меня не покидало странное чувство. Как будто за мной наблюдают. Как будто в комнате есть кто-то ещё. Я ловила себя на том, что избегаю смотреть в сторону трельяжа, а когда случайно бросала взгляд на центральное зеркало, отражение казалось нормальным. Но стоило отвернуться, и я кожей чувствовала: оно снова меняется. Оно живёт своей жизнью.

Вечером, ложась спать, я подошла к трельяжу и внимательно осмотрела его. Провела пальцами по резной раме, заглянула за боковые створки. Ничего необычного. Старое дерево, пыль в углах, слабый запах воска. Я уже хотела отойти, когда заметила кое-что на стекле центрального зеркала.

Пятно. Мутное, едва различимое, оно проступало на поверхности амальгамы, если смотреть под определённым углом. Я наклонилась ближе и замерла. Пятно имело форму. Это был отпечаток ладони. Маленькой, узкой, с длинными пальцами. И он был не снаружи — он шёл изнутри стекла. Как будто кто-то прижимался к зеркалу с обратной стороны.

Я отдёрнула руку и попятилась. Сердце снова забилось часто-часто. Я заставила себя выключить свет и лечь в кровать. В темноте центральное зеркало слабо светилось — тем самым зеленоватым светом, что и прошлой ночью. Я закрыла глаза и натянула одеяло до подбородка. Нужно было просто уснуть. Завтра я посмотрю на всё свежим взглядом. Может, даже позвоню Клавдии Сидоровне и спрошу, что она знает об этом зеркале.

Но перед тем как провалиться в сон, я успела подумать: а что, если старуха была права? Что, если зеркало действительно с изъяном? И те, кто в него смотрелся до меня, уже не могут из него выйти? И мой черёд — следующий.

Утро началось с того, что пятно проступило ещё чётче. Солнечный свет падал на центральное зеркало трельяжа, и мутный отпечаток выглядел так, словно его оставили только что. Я стояла перед зеркалом в халате, с чашкой остывшего кофе в руке, и смотрела на этот след. Ночью он казался размытым, едва различимым, а теперь, в ярком утреннем свете, был пугающе ясным.

Я поставила чашку на подоконник, подошла к трельяжу и протянула руку. Пальцы коснулись холодного стекла, провели по пятну. Снаружи поверхность была идеально гладкой. Никаких жирных следов, никакой грязи. Я надавила сильнее, провела ногтем — стекло оставалось чистым. А пятно оставалось на месте.

— Ну и что ты такое? — пробормотала я.

Я взяла с тумбочки флакончик со спреем для стёкол и мягкую тряпку. Побрызгала на зеркало, потёрла. Пятно не исчезло. Даже не побледнело. Оно было не на поверхности — оно шло изнутри, из глубины амальгамы. Как будто кто-то прижимался к стеклу с обратной стороны.

Я отступила на шаг и посмотрела на своё отражение. Сегодня оно было нормальным — молодая женщина с растрёпанными волосами и встревоженным взглядом. Никаких теней под глазами, никаких морщин. Обычная я. Но я уже не верила этому отражению. После прошлой ночи я знала: оно может измениться в любой момент.

Я перевела взгляд на раму трельяжа. Резьба была сложной, с глубокими бороздками и выступами. Виноградные лозы сплетались в узоры, птицы прятались в листве. Я провела пальцами по дереву, прослеживая линии рисунка. Мне вдруг пришла в голову мысль, что такая массивная рама не могла быть просто украшением. В старинной мебели часто делали потайные ящики и ниши. Может быть, и здесь что-то скрыто?

Я нажимала на разные части резьбы — виноградные гроздья, клювы птиц, цветы. Ничего не происходило. Я уже собиралась отступиться, когда мой палец скользнул в глубокую ложбинку между двумя лозами с правой стороны рамы и нащупал что-то твёрдое. Маленький выступ, почти незаметный. Я надавила.

Раздался тихий щелчок. Правая створка трельяжа дрогнула и приоткрылась — всего на пару сантиметров. Я замерла, потом взялась за край створки и потянула. Она открылась, как дверца, обнажая узкую прямоугольную нишу, вырезанную в толще дерева. Внутри что-то лежало. Пачка пожелтевших фотографий, перевязанных выцветшей ленточкой, и свёрнутый листок бумаги.

Я достала находки и перенесла их на стол у окна. Пальцы дрожали, когда я развязывала ленточку. Фотографии — старые, чёрно-белые, с обломанными уголками — рассыпались веером по столу. Я брала их одну за другой и всматривалась в каждую.

На всех снимках было одно и то же. Женщина, сидящая перед трельяжем. Трельяж — мой трельяж, в этом я не сомневалась, резьба совпадала до мельчайших деталей. На каждой фотографии женщина была снята в отражении центрального зеркала. И на каждой — её глаза были плотно зажмурены. Не просто закрыты — зажмурены, как у человека, который боится увидеть что-то страшное. На всех лицах застыло одно и то же выражение — затравленный ужас, смешанный с отчаянной попыткой не смотреть. Не видеть.

Я разложила снимки в ряд. Женщины были разными — по одежде я могла примерно определить эпоху. Первая, в платье с высоким воротником, с пышными волосами, уложенными по моде начала века. Вторая — в ситцевом халате, с короткой стрижкой, какие носили в пятидесятых. Третья — в свитере с геометрическим узором, явно семидесятые. Четвёртая — в домашнем платье, которое я видела на старых фотографиях моей бабушки Веры Дмитриевны. И подпись на обороте карандашом: «В. Д. 1984». Вера Дмитриевна. Моя бабка. Она тоже смотрелась в это зеркало.

Пятая фотография лежала отдельно. Самая старая, выцветшая почти до полной неразличимости. Женщина на ней была одета в платье с кружевным воротником, волосы убраны в высокую причёску. Её глаза были плотно зажмурены, а на заднем плане, в отражении зеркала, можно было разглядеть смутные очертания ещё одной фигуры — стоящей позади неё.

Я отложила фотографии и взяла свёрнутый листок. Бумага была старой, ломкой, пожелтевшей по краям. Я осторожно развернула её. Почерк — витиеватый, с завитушками и ятями, какие писали в начале века. Чернила выцвели до бурого цвета, но слова были разборчивы.

«Сие зеркало помнит лики тех, кто в него глядел. Ежели увидишь, что отражение старше тебя самой, — не спи в той комнате более трёх ночей, иначе поменяетесь местами. Бабка Агафья, 1913 год».

Я перечитала записку трижды. Поменяетесь местами. Три ночи. Не спать в комнате. Я отложила листок и уставилась на трельяж. Моё отражение в центральном зеркале смотрело на меня — спокойное, обычное. Но я знала: это ненадолго. Прошлой ночью я видела себя старше. Это была первая ночь? Или вторая? Я не считала. Может, та, первая ночь, когда отражение моргнуло с запозданием, уже считается? Тогда у меня осталось совсем мало времени.

Я перевела взгляд на фотографии, разложенные на столе. Пять женщин. Пять жертв. Агафья была первой — или она была той, кто предупредила. Но как её фотография оказалась в нише, если она исчезла? Или её положил туда кто-то другой? И что за фигура стоит позади неё на снимке?

Я перевернула самую старую фотографию. На обороте, выцветшими чернилами, было выведено: «А. С. 1913». Агафья Сычёва. И ниже, другим почерком, корявым, словно писала дрожащая рука: «Ушла. Осталась. Смотри назад».

Я резко обернулась. За мной никого не было. Только пустая комната, залитая утренним солнцем, и трельяж с тремя зеркалами. В боковых створках отражались стены. В центральном — я, бледная, с расширенными зрачками. Позади меня в отражении было пусто. Пока пусто.

Я собрала фотографии стопкой, свернула записку и убрала всё обратно в нишу. Закрыла створку. Щелчок — и тайник снова стал невидим. Я отошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.

Три ночи. Может, уже две прошли. Может, осталась одна. «Не спи в той комнате». Я могла бы переночевать на кухне или в гостиной. Могла бы вообще уехать из квартиры, снять номер в гостинице, улететь в другой город. Но что-то внутри меня отказывалось бежать. Я искусствовед. Я привыкла докопываться до истины. И теперь истина лежала в нескольких шагах от меня, спрятанная в глубине старого зеркала.

Я взяла телефон и набрала номер справочной. Когда ответил оператор, я попросила соединить меня с краеведческим музеем. Мне нужен был эксперт. Кто-то, кто знал историю этого дома, этой улицы, этой квартиры. Кто-то, кто мог рассказать мне об Агафье Сычёвой — и о том, что случилось с ней в 1913 году. И пока гудки сменялись голосом на том конце провода, я смотрела на своё отражение. И мне казалось, что оно чуть заметно улыбается. Без меня. Само по себе.

Краеведческий музей находился на соседней улице, в старинном особняке с облупившейся лепниной и чугунным крыльцом. Я позвонила туда ещё утром, и мне ответил мужской голос — глуховатый, с интеллигентскими интонациями, какой бывает у людей, привыкших говорить с посетителями. Я объяснила, что интересуюсь историей дома на Большой Покровской и личностью некой Агафьи Сычёвой. Голос на том конце помолчал, потом сказал:

— Приходите к трём. Спросите Аркадия Львовича.

Ровно в три я уже стояла в пыльном холле музея, разглядывая стенды с фотографиями старого Нижнего Новгорода. Пахло книгами, старым деревом и лёгким тлением — так пахнут вещи, которые пережили не одно поколение. Из коридора вышел человек — пожилой, с седой бородкой, в старомодном жилете поверх рубашки. Он прищурился сквозь очки и оглядел меня.

— Вы, полагаю, по поводу Сычёвой? — спросил он вместо приветствия.

— Да. Меня зовут Майя Звонарёва. Я аспирантка, искусствовед. И я живу в том самом доме.

Аркадий Львович кивнул, словно ожидал этого, и жестом пригласил меня в кабинет. Мы прошли через анфиладу комнат, заставленных шкафами с папками и книгами, и сели за стол, покрытый зелёным сукном. Я достала из сумки блокнот и, поколебавшись, фотографию — ту самую, с надписью «А. С. 1913». Аркадий Львович взял снимок, поднёс к свету и долго рассматривал.

— Это она, — сказал он наконец. — Агафья Сычёва. Купчиха второй гильдии. Держала мануфактурный магазин на Покровке. Была замужем, но детей не имела. Исчезла при странных обстоятельствах в ноябре тысяча девятьсот тринадцатого года.

— Что значит «при странных обстоятельствах»?

Аркадий Львович снял очки, протёр их платком и откинулся на спинку стула.

— Она пропала из собственной спальни. Дверь была заперта изнутри, окна закрыты. В доме находилась прислуга, но никто ничего не слышал и не видел. Когда взломали дверь, комната была пуста. Агафья исчезла без следа. Единственное, что нашли необычного, — трельяж. Он стоял в спальне, и в его центральном зеркале видели нечто странное.

— Что именно? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Силуэт женщины. Плачущей. Прислуга божилась, что это была сама Агафья — только она стояла там, за стеклом, и билась в него ладонями, как будто пыталась выбраться. Это видели ещё неделю после её исчезновения. Потом силуэт побледнел и исчез. Зеркало стало обычным. Но с тех пор о нём пошла дурная слава.

Я слушала, и холод расползался от груди к конечностям. Прислуга видела силуэт. Плачущая женщина. Она стояла за стеклом. Как та, чей отпечаток я видела на зеркале сегодня утром.

— Что стало с трельяжем? — спросила я.

— Его продали с аукциона. Потом ещё несколько раз перепродавали. Всякий раз новый владелец либо исчезал, либо умирал при загадочных обстоятельствах. Я интересовался этим делом ещё в восьмидесятых годах, когда работал над книгой о городских легендах. Последней, о ком мне известно, была женщина по фамилии Звонарёва. Вера Дмитриевна. Она, кажется, до сих пор жива.

— Уже нет, — сказала я. — Она умерла полгода назад. Это была моя двоюродная бабка. Я наследница квартиры. И трельяж теперь у меня.

Аркадий Львович замолчал. Он смотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах было что-то похожее на жалость. Или на тревогу.

— Значит, зеркало нашло новую хозяйку, — произнёс он тихо. — Послушайте моего совета, Майя. Разбейте его. Сегодня же. Не ждите.

— Вы верите в эту легенду? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал скептически.

— Я верю фактам, — ответил он. — А факты таковы: за сто десять лет через это зеркало прошло как минимум четыре женщины. Все они исчезли или умерли в течение месяца после того, как начинали им пользоваться. Вы — пятая, насколько я понимаю. И вы уже заметили что-то странное, иначе не пришли бы сюда.

Я не ответила. Аркадий Львович вздохнул и поднялся.

— Я не суеверен, — сказал он. — Но есть вещи, которые наука объяснить не может. Или не хочет. Если захотите разбить зеркало — делайте это не в одиночку. И не смотрите в него в момент удара. Ни в коем случае не смотрите.

— Почему?

— Потому что оно запоминает лица, — он посмотрел мне в глаза. — И хранит их. Всех, кто в него смотрелся. Вы видели фотографии? Там, наверное, были снимки. Я знаю про тайник. Все владелицы находили фотографии. Как будто зеркало само предупреждает их. Но они всё равно оставались. Любопытство. Страсть к прекрасному. Желание разгадать тайну. Это и губило.

Я опустила глаза. Он был прав. Я не хотела разбивать зеркало. Я хотела понять его. Задокументировать. Может быть, даже спасти.

— У вас есть время до третьей ночи, — сказал Аркадий Львович. — Так написано в записке Агафьи, верно? Я знаю про записку. Все находили её. Три ночи — это срок, за который зеркало «привязывается» к новому владельцу. После третьей ночи вы с ним — одно целое. И тогда вы уже не сможете его разбить. А оно сможет забрать вас.

Он проводил меня до выхода. На прощание сунул в руку визитку с номером телефона.

— Если что-то понадобится — звоните. И помните: не спите в этой комнате. Переночуйте на кухне или уезжайте из квартиры. У вас есть ещё шанс.

Я поблагодарила и вышла на улицу. Вечерело. Прохожие спешили по своим делам, гудели машины, где-то играла музыка из открытого окна. Обычный городской вечер. А я стояла на крыльце музея, сжимая в кармане фотографию Агафьи Сычёвой, и думала о том, что у меня осталась одна ночь. Всего одна. А я ещё не решила, что делать — бежать, разбить зеркало или всё-таки провести тот эксперимент, который задумала. Потому что искусствовед внутри меня не мог уйти, не узнав, что скрывается по ту сторону стекла. Даже если это будет стоить мне жизни.

Домой я вернулась затемно. В квартире было тихо, и эта тишина давила на уши. Я зажгла свет в прихожей, потом в спальне, и остановилась на пороге комнаты. Трельяж стоял на своём месте, напротив кровати, и в его центральном зеркале отражалась люстра с тремя лампочками. Я смотрела на него и вспоминала слова Аркадия Львовича: «Не спите в этой комнате. Уезжайте из квартиры». И слова Клавдии Сидоровны: «Разбейте его». И слова из записки: «Не спи в той комнате более трёх ночей, иначе поменяетесь местами».

Я прошла в спальню, села на кровать и уставилась на своё отражение. Оно выглядело нормально. Просто я. Уставшая, слегка испуганная, но я. Никаких теней под глазами, никаких морщин. Я подумала о том, что могу прямо сейчас собрать вещи и уехать к подруге, или снять номер в гостинице, или вообще вернуться в свою съёмную квартиру на окраине. Могу завтра же вызвать рабочих, чтобы они вынесли трельяж и разбили его где-нибудь на свалке. Могу забыть всё это как страшный сон.

Но вместо этого я встала и пошла в гостиную, где в коробке лежал мой старенький зеркальный фотоаппарат. Достала его, проверила батарейки, прикрутила к штативу. Потом вернулась в спальню и установила штатив напротив трельяжа, так, чтобы объектив смотрел точно в центральное зеркало. Я — искусствовед. Я — исследователь. Если здесь происходит что-то, чего наука объяснить не может, я должна это зафиксировать. Должна оставить свидетельство.

— Ты сумасшедшая, — сказала я своему отражению. — Ты понимаешь это?

Отражение ничего не ответило. Просто смотрело на меня с тем же выражением тревоги и решимости.

Я включила режим видеозаписи, навела фокус и нажала красную кнопку. На маленьком экранчике фотоаппарата появилось изображение: я, сидящая на кровати, и зеркало позади меня. Я села в кресло, которое предусмотрительно поставила лицом к трельяжу, и стала ждать.

Время тянулось медленно. За окном стемнело окончательно. Я задёрнула шторы, но оставила щель, через которую падала полоска лунного света. Часы на тумбочке показывали половину первого, потом час, потом половину второго. Я сидела в кресле, поджав ноги, и смотрела в зеркало. Моё отражение не менялось. Оно сидело так же, поджав ноги, и смотрело на меня.

Около двух часов ночи луна вышла из-за туч, и её свет сквозь щель в шторах упал прямо на центральное зеркало трельяжа. Амальгама вспыхнула холодным серебром, и в этот миг что-то изменилось. Я почувствовала это раньше, чем увидела. Какое-то движение. Как будто воздух в комнате сгустился, стал плотнее, и каждый вдох давался с трудом.

Я подалась вперёд, вцепившись в подлокотники. Моё отражение тоже подалась вперёд. Но на этот раз — не с запозданием. Наоборот. Мне показалось, что она шевельнулась на долю секунды раньше меня.

А потом она открыла рот.

Широко, неестественно широко, как не может открыть рот живой человек. Её лицо исказилось гримасой ужаса, и она закричала. Беззвучно. Я не слышала ни звука, но видела, как дрожит её горло, как напрягаются мышцы шеи, как по стеклу изнутри расползается пар от её дыхания. Она кричала и била ладонями по стеклу — по тому самому месту, где утром был мутный отпечаток.

Я вскочила с кресла. Фотоаппарат на штативе продолжал записывать, его красный огонёк горел в темноте. Я попятилась, но взгляд был прикован к зеркалу. Женщина в отражении — я, но не я — колотила по стеклу с той стороны, и её лицо менялось. Оно становилось старше, кожа натягивалась на скулах, под глазами проступали тёмные круги, губы трескались. Её ногти — длинные, каких у меня никогда не было, — царапали амальгаму, оставляя глубокие борозды. Но звука не было. Только тишина и этот безмолвный, отчаянный крик.

А потом стекло пошло трещинами. Они побежали от центра, от того места, где ладони отражения касались поверхности, и разошлись паутиной по всему зеркалу. Я замерла. В наступившей тишине — даже отражение перестало кричать и просто стояло, прижав ладони к стеклу, глядя на меня расширенными от ужаса глазами — трещины продолжали расти. И из них начал сочиться туман.

Белый, холодный, он потянулся из зеркала длинными щупальцами, закручиваясь в спирали. В комнате резко похолодало. Я увидела, как моё дыхание превращается в облачка пара. Туман клубился, ширился, заполнял пространство между мной и трельяжем, и в нём начали проступать очертания. Сначала смутные, как размытая фотография, потом всё более чёткие.

Женская фигура. Высокая, в длинном платье с кружевным воротником. Лицо бледное, с тонкими чертами, волосы убраны в высокую причёску. Та самая женщина с последней фотографии. Агафья Сычёва. Она стояла между мной и зеркалом, и её глаза, тёмные и глубокие, смотрели прямо на меня. В них не было ни злобы, ни угрозы — только бесконечная тоска и что-то ещё. Приглашение.

Я не могла пошевелиться. Ноги словно приросли к полу. Туман клубился вокруг моих щиколоток, поднимаясь всё выше. Холод проникал сквозь одежду, сквозь кожу, пробираясь к самым костям. А фигура Агафьи медленно подняла руку и протянула её ко мне. Длинные тонкие пальцы почти коснулись моего лица.

— Ты хотела знать, — прошелестел голос, который шёл не снаружи, а откуда-то изнутри моей головы. — Ты хотела увидеть. Смотри.

Я смотрела. Не могла отвести взгляд. В зеркале, за спиной Агафьи, моё отражение всё ещё стояло, прижав ладони к стеклу. Только теперь это была не я. Это была женщина с моим лицом, но старше, измученная, с затравленным взглядом. Она смотрела на меня из глубины амальгамы и беззвучно шевелила губами. Я не слышала слов, но знала, что она говорит: «Помоги мне. Выпусти меня. Поменяйся со мной местами».

И тогда я поняла, что именно произошло с Агафьей. И с остальными. Они не умерли и не исчезли. Они поменялись местами со своими отражениями. Отражения вышли в наш мир, а настоящие женщины остались в зеркале. И теперь, когда отражение «прожило» достаточно, чтобы состариться, ему нужна новая замена. Новая жертва. Новый обмен.

Туман сгустился, и фигура Агафьи шагнула ко мне. Я хотела закричать, но голос пропал. Хотела бежать, но тело не слушалось. Я видела, как в трещинах зеркала заплясали искры, как центральная створка начала осыпаться осколками, и мир перед глазами стал расплываться. Последнее, что я запомнила, — это холод, который захлестнул меня целиком, и лицо моего отражения по ту сторону стекла. Она улыбалась. А потом наступила тьма. И тишина. И я оказалась где-то, где нет ни тепла, ни времени. Где изо всех сил прижимаешь ладони к холодному стеклу и беззвучно кричишь, надеясь, что кто-нибудь тебя услышит и выпустит. Но никто не слышит. Никто, кроме следующей жертвы, которая однажды найдёт старинное зеркало и решит, что оно прекрасно.

***

Крик разбудил меня около двух часов ночи. Я вообще сплю чутко — возраст, да и привыкла за годы жизни в этой квартире прислушиваться к каждому шороху. А тут не шорох — настоящий крик. Женский, высокий, полный такого ужаса, что у меня сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, как птица в клетке.

Я села на кровати, нашарила ногами тапки и замерла, прислушиваясь. Крик оборвался. В доме снова стало тихо, но эта тишина была хуже крика. Она была неестественной, как будто звук выключили, а эхо ещё висело в воздухе. Я знала, откуда шёл крик. Из соседней квартиры. От Майи.

Я накинула халат, сунула ноги в тапки и, не зажигая света, вышла в коридор. В руку машинально взяла ключ — тот самый запасной, что Вера Дмитриевна дала мне ещё лет десять назад, на случай, если зальёт или ещё чего. Я никогда им не пользовалась, но всегда держала в ящике у двери.

В подъезде было темно, только тусклая лампочка на площадке горела вполнакала. Я подошла к двери Майи и прислушалась. Тишина. Только сердце моё колотилось где-то в горле.

— Майя? — позвала я, сперва тихо, потом громче. — Майя, открой! Это я, Клавдия Сидоровна!

Никто не ответил. Я подождала ещё немного, потом вставила ключ в скважину. Замок щёлкнул, дверь открылась. В прихожей горел свет, тот самый, что Майя, видимо, оставила с вечера. Всё было на своих местах — вешалка, обувь, зонт в углу. Я прошла в гостиную, потом на кухню. Пусто.

Дверь в спальню была приоткрыта, и оттуда тянуло холодом. Таким холодом, какого не бывает в квартире с работающими батареями. Я поёжилась и толкнула дверь.

Спальня была пуста. Кровать не разобрана — видимо, Майя не ложилась. На полу, у стены напротив трельяжа, стоял штатив с фотоаппаратом. Красный огонёк на нём ещё горел, слабо мигая. Видно, запись ещё шла. Я подошла к штативу, нажала кнопку остановки. Фотоаппарат тихо пискнул и погас. Потом я подняла глаза и посмотрела на трельяж.

Зеркало было цело. Никаких трещин, никаких осколков на полу, хотя мне показалось, что я слышала звон разбитого стекла. Но нет. Все три створки стояли на месте, резная рама сияла в лунном свете, и амальгама была чистой. Только отражала она не эту комнату.

В центральном зеркале, там, где должно было быть моё отражение и отражение пустой кровати позади меня, был другой интерьер. Тёмный, заставленный старинной мебелью, которую я никогда не видела. Высокий комод с кривыми ножками, кресло с продавленной обивкой, какие-то тени в углах. И в этом чужом пространстве, спиной ко мне, медленно удалялась фигура. Женщина в ночной сорочке, с распущенными волосами. Она шла, чуть покачиваясь, как во сне, и становилась всё меньше, растворяясь в темноте зазеркалья. Я узнала её сразу. По волосам, по худеньким плечам, по тому, как она двигалась. Это была Майя.

— Господи Иисусе, — прошептала я и перекрестилась.

Фигура в зеркале остановилась, словно услышала меня. Она начала оборачиваться, медленно, очень медленно, и я уже видела бледное пятно её лица. Но я не стала ждать. Не хотела видеть её глаза. Я схватила со спинки стула тёмную шаль — кажется, Майя оставила её там, — и накинула на центральное зеркало. Ткань упала, закрыв отражение, и в комнате сразу стало теплее. Холод отступил, и запах — тот самый, старый, сладковатый, как из чулана Веры Дмитриевны, — начал рассеиваться.

Я постояла ещё минуту, глядя на занавешенное зеркало. Сердце постепенно успокаивалось. В голове шумело, но мысли были ясными.

— Четвёртая за сотню лет, — сказала я вслух, и мой голос в пустой комнате прозвучал глухо, как в склепе. — Не убереглась.

Я знала, что так будет. Знала с того самого дня, как увидела, что Майя тащит этот проклятый трельяж из чулана. Я предупреждала её. Говорила разбить. Но разве молодые слушают старух? Им кажется, что они умнее, что всё можно объяснить наукой. А зеркалу всё равно, веришь ты в него или нет. Оно просто помнит. И ждёт.

Я оглядела комнату. Фотоаппарат на штативе всё ещё стоял, и я подумала, что надо бы забрать его. Посмотреть, что там записалось. Но не сейчас. Сейчас мне хотелось только одного — уйти отсюда, запереть дверь и больше никогда не входить в эту квартиру. Но я знала, что придётся. Что нужно будет вызвать полицию, объяснять, куда исчезла девушка. А что я им скажу? Что её забрало зеркало? Меня отправят в психушку.

Я подошла к двери и обернулась в последний раз. Трельяж стоял, накрытый шалью, и в лунном свете казался огромным чёрным зверем, который притаился в углу и ждёт. Ждёт, когда кто-нибудь снимет ткань и снова заглянет в его глубину. Я вздохнула, перекрестилась ещё раз и вышла из квартиры.

Дверь я заперла на ключ. Ключ положила в карман халата. Дома, у себя в спальне, я достала старую жестяную коробку из-под чая, где хранила документы, и положила ключ туда. Квартира сорок семь теперь будет пустовать. До тех пор, пока не найдётся новый владелец. Или новая жертва. Потому что я знала, что трельяж не успокоится на четвёртой. Их было четыре за сотню лет. Будет и пятая. И шестая. И так до тех пор, пока кто-нибудь не наберётся смелости разбить его. Или пока зеркало не соберёт все лица, которые ему нужны. А сколько их нужно — одному Богу известно.

Я легла в кровать, но уснуть уже не смогла. Лежала и смотрела в потолок, вспоминая удаляющуюся фигуру Майи. Она оборачивалась. Хотела посмотреть на меня. Хотела что-то сказать. Но что можно сказать, когда ты уже на той стороне? Только одно: «Помоги». Но я не могу помочь. Никто не может. Только те, кто ещё не заглянул в зеркало, могут спастись. Просто не смотреть. Просто разбить. Просто забыть.

А я запомню. Я запомню всех четверых. Агафью, что исчезла первой. Женщину из пятидесятых, имени которой я не знаю. Веру Дмитриевну, которая прятала зеркало в чулане и надеялась, что оно её не найдёт. И Майю, которая не поверила. Четверо. И я знаю, что этим дело не кончится. Зеркало снова найдут. Кто-то купит его на аукционе или получит в наследство. Кто-то подумает: «Какая красивая старинная вещь». И всё начнётся заново. Потому что амальгама помнит. И ждёт. Всегда ждёт.

***

Мы купили трельяж на аукционе в Нижнем Новгороде. Я тогда ещё удивился — зачем нам старинное зеркало, да ещё такое громоздкое? Но Лера, моя жена, загорелась. Она вообще любила антиквариат, могла часами пропадать в комиссионках, а тут — такое сокровище. Морёный дуб, резьба, три створки. И цена, как сказал аукционист, «с учётом истории лота».

— С учётом истории? — переспросила Лера, пока я заполнял бумаги.

— Ну, вы знаете, — аукционист замялся, протирая очки. — Старинная вещь, много владельцев сменилось. Говорят, с ней связана какая-то легенда. Что-то про зеркало, которое помнит лица. Но это всё байки, для антуража. Вы же не суеверны?

— Мы — нет, — уверенно сказала Лера, и я кивнул, хотя внутри что-то шевельнулось. Но я отмахнулся. В конце концов, мы живём в двадцать первом веке. Какие могут быть легенды?

Трельяж привезли в Москву на грузовой машине. Мы жили в Замоскворечье, в старом доме с высокими потолками и скрипучими полами. Квартира была просторная, и трельяж вписался в интерьер спальни так, будто стоял там всегда. Лера поставила его напротив нашей кровати, поправила боковые створки, отошла полюбоваться.

— Смотри, как красиво, — сказала она. — Как будто из другого времени.

Я посмотрел в центральное зеркало. На мгновение мне показалось, что амальгама дрогнула, как поверхность воды, когда в неё падает камень. Но это, конечно, была игра света. Я обнял жену, и её отражение обняло меня в ответ. Всё было как обычно.

— Только одно условие, — сказала Лера, когда мы уже легли спать. — Если ночью я проснусь и увижу в зеркале что-то страшное, ты будешь виноват.

— Спи, — усмехнулся я. — Никаких страшных вещей в зеркалах не бывает. Это оптика.

Она заснула быстро — надышалась за день, пока расставляла мебель. А я лежал и смотрел в потолок, потом невольно перевёл взгляд на трельяж. В темноте его центральное зеркало слабо светилось. Не отражённым светом уличных фонарей, а каким-то своим, внутренним — зеленоватым, едва заметным. Я зажмурился, потом открыл глаза. Свечение исчезло.

— Нервы, — пробормотал я и повернулся на бок.

Ночью я проснулся от странного ощущения. Словно кто-то смотрел на меня. Я открыл глаза и первым делом увидел зеркало. Оно висело напротив, и в нём отражалась наша спальня. Лунный свет падал на кровать, на Леру, спящую рядом, на меня, приподнявшегося на локте. Но с отражением что-то было не так.

В зеркале, на том месте, где должно было быть моё лицо, я увидел чужое лицо. Женское. Молодое, но измученное, с расширенными от ужаса глазами и беззвучно шевелящимися губами. Она словно пыталась что-то сказать мне, предупредить, но из-за стекла не доносилось ни звука. Её руки были прижаты к стеклу изнутри, и я видел длинные, обломанные ногти, царапавшие амальгаму. Она выглядела как человек, который заперт в зеркале. Который не может выбраться.

Я замер, боясь пошевелиться. Сердце колотилось так, что я чувствовал пульс в висках. Я хотел разбудить Леру, но не мог отвести взгляд от зеркала. А потом я увидел их.

Из глубины амальгамы, позади женского лица, на меня смотрели глаза. Три пары. Они были разными — одна пара старческими, выцветшими, вторая — молодыми, но пустыми, как у куклы, третья — с выражением бесконечной, застывшей тоски. Они не мигали. Они просто смотрели на меня, и в их взгляде было ожидание. Они ждали.

Я понял, сам не знаю откуда, что они ждут четвёртую пару. Четвёртое отражение. Новую жертву, которая займёт место в зеркале и позволит им наконец уйти. Отпустит старых пленников. И четвёртым отражением должна была стать Лера. Или я. Или кто-то ещё, кто первым заглянет в зеркало на рассвете.

Женщина в зеркале продолжала беззвучно шевелить губами, и теперь я разобрал слова. «Не смотри. Не смотри. Разбей». Она умоляла меня. Но как я мог разбить зеркало, в котором заперты человеческие души? Что с ними станет?

Я не знаю, сколько прошло времени. Может, минута, может, час. В конце концов я заставил себя отвести взгляд и уткнулся лицом в подушку. Когда я снова поднял глаза, зеркало было обычным. Никаких лиц, никаких глаз. Только комната, кровать и моё собственное отражение — бледное, с кругами под глазами.

Лера спала. Я не стал её будить. Просто лежал до рассвета и смотрел в потолок, чувствуя, как внутри меня что-то надломилось. Я знал, что следующей ночью это повторится. И я знал, что мы не разобьём зеркало. Потому что Лера не поверит. Потому что антикварная вещь стоит денег. Потому что любопытство сильнее страха. И потому что где-то там, в глубине амальгамы, три пары мёртвых глаз уже ждут. Ждут, когда в комнате появится новое, четвёртое отражение. Чтобы наконец обрести покой. Или чтобы продолжить цикл. Теперь уже не важно. Главное — они ждут. И однажды, когда мы меньше всего будем этого ожидать, зеркало получит то, что хочет.

Я закрыл глаза, но перед внутренним взором всё ещё стояло это лицо. Лицо женщины, которая пыталась меня предупредить. И три пары глаз позади неё. Ждущие. Терпеливые. Вечные. А за окном занимался рассвет, и в его свете трельяж снова казался просто старым зеркалом. Но я знал правду. И эта правда теперь будет со мной до конца моих дней. Или до того дня, когда я сам окажусь по ту сторону стекла.