Терновый венец любви

Дорога к Иерусалиму выпила из Алисы де Ретель все краски, которыми её воображение рисовало Святую Землю. От долгого пути в седле болела спина, а некогда белоснежный плащ, подбитый горностаем, посерел от пыли, въевшейся в каждую складку. Жара не походила на ласковое солнце Франции — она наваливалась сверху тяжёлым, сухим одеялом, заставляя воздух дрожать над каменистой почвой.

Но когда процессия наконец одолела последний подъём и перед ней распахнулась панорама Святого града, Алиса забыла о боли в затёкших плечах. Она придержала лошадь и застыла, не в силах отвести взгляд. Город был не белым, как она ожидала, читая Писание при свечах в холодном замке дяди, — он был золотым. Заходящее солнце окрасило известняковые стены и башни в оттенки мёда и тёмного янтаря, и город сиял в оправе безжалостных, выжженных холмов, словно драгоценность, брошенная в пыль. В небе, пронзительно-голубом и высоком, кружили птицы, а ветер доносил не ароматы роз и ладана, как ей грезилось в девичьих снах, а терпкий запах горячего камня и чуждых пряностей.

Стража у Яффских ворот смотрела на неё с угрюмым любопытством. Они мало походили на галантных рыцарей из песен трубадуров: их плащи были выгоревшими, кожа — обветренной, а в глазах застыла та особая, недоверчивая усталость, что свойственна людям, живущим в осаждённом городе. Они пропустили кортеж молча, без фанфар, и Алиса въехала под каменные своды, ощутив, как прохлада тени упала ей на лицо.

Внутри город гудел. Узкие улочки, стиснутые высокими стенами домов, были полны народа: крикливые торговцы, монахи в грубых рясах, женщины с кувшинами на плечах, запылённые паломники, что шли сюда пешком через моря и пустыни, чтобы коснуться Гроба Господня. Увидев французский герб на попонах лошадей, толпа расступалась медленно и неохотно. Алиса ловила на себе пристальные, оценивающие взгляды. Она ожидала почтения к племяннице короля франков, но вместо этого видела лишь суровую настороженность. Здесь, на краю земли, громкое имя значило меньше, чем сила меча, и она, семнадцатилетняя девушка с льняными косами, уложенными в дорожную сетку, чувствовала себя невестой не короля, а самого этого чужого, пыльного города.

Королевский дворец оказался суровее, чем она могла себе представить. Никаких увитых виноградом террас, никаких изящных башенок — лишь мощная цитадель, построенная для войны, а не для удовольствий. Внутренний двор, вымощенный стёртыми плитами, встретил её эхом от копыт и молчаливым строем встречающих. Придворные выстроились вдоль стены, и Алиса, спешившись с помощью седобородого рыцаря, почувствовала, как земля качнулась под ногами после долгой тряски в седле.

Она ожидала церемоний, речей, хотя бы приветствия от имени жениха. Но вместо короля к ней шагнул лишь высокий сутулый мужчина в тёмном одеянии, представившийся сенешалем. Его поклон был безупречен по форме, но совершенно пуст по содержанию — вежливость, которой одаривают надоедливую просительницу.

— Король Балдуин IV приносит извинения, — произнёс он тихо, не глядя ей в глаза. — Он не может приветствовать вас лично. Вам приготовлены покои. Следуйте за мной.

Алиса сглотнула комок разочарования, но заставила себя улыбнуться светской, фарфоровой улыбкой, которой её долго учили при французском дворе. Она последовала за сенешалем через анфиладу залов, где шаги отдавались гулко, как в склепе. Стены украшали выцветшие гобелены с сюжетами из Ветхого Завета, но восточный ветер, задувавший сквозь щели в каменной кладке, шевелил их края, придавая им сходство с саванами.

Она шла, стараясь ступать гордо и не замечать, как перешёптываются за её спиной. А перешёптывались о многом. Слуги и мелкие дворяне, теснившиеся у колонн, провожали юную француженку взглядами, полными того особого, гаденького любопытства, какое бывает у здоровых при виде обречённого.

— Говорят, она даже не видела миниатюры с его портретом, — прошелестел женский голос, приглушённый ладонью, но всё же достигший ушей Алисы. — Её дядя продал её за обещание солдат, которых так и не пришлют.

— Поглядите, какая нежная кожа, — вторил другой голос, мужской, с ленивой насмешкой. — Интересно, сказали ли ей, что эту кожу даже погладить нельзя будет? Говорят, повязки с его рук не снимают неделями, а когда снимают… — говоривший осёкся, видимо, вспомнив о приличиях, но недосказанное повисло в воздухе отравой.

Алиса не обернулась. Ни один мускул не дрогнул на её лице, но внутри она чувствовала, как страх, до того дремавший где-то в глубине души, начинает медленно распускать холодные лепестки. «Прокажённый король». Раньше это были лишь слова, которыми пугали друг друга придворные дамы в Париже, суеверно крестясь при упоминании Иерусалима. Теперь они обретали плоть. И плоть эта — она чувствовала — была где-то рядом, за этими толстыми стенами, и дышала с ней одним воздухом.

Её покои оказались на восточной стороне, и заходящее солнце наполняло комнату тревожным, кроваво-рыжим светом. Здесь было чисто, но пусто. Ни цветов, ни богатых ковров, лишь высокое ложе под тяжёлым балдахином, дубовый аналой для молитв да сундук с окованными железом углами. Служанки, присланные помочь ей переодеться с дороги, суетились молча, не поднимая глаз, и быстро выскользнули за дверь, оставив её одну.

Алиса подошла к узкому, похожему на бойницу окну. Отсюда был виден не город, а лишь кусочек внутреннего сада — точнее, того, что когда-то было садом. Фонтан в центре давно пересох, и лишь несколько чахлых кипарисов тянулись к небу. Она оперлась ладонями о горячий камень подоконника и заставила себя думать. Дядя-король, отправляя её в этот чудовищный путь, сказал: «Ты станешь королевой, и этого довольно для женщины». Но здесь, в этой тишине, нарушаемой лишь далёким криком муэдзина, Алиса впервые подумала о том, что значит быть королевой человека, к которому запрещено прикасаться. Что значит прожить всю жизнь в золотой клетке, где вместо пения птиц — шёпот злых языков, а вместо любви — боязливое поклонение.

В коридоре послышались шаги. Не шаркающие, как у слуг, а уверенные, тяжёлые шаги мужчины, привыкшего носить оружие. Алиса вздрогнула и выпрямилась, отступив от окна. Сердце забилось часто и неровно: ей предстояло увидеть посланника короля, его советника, чтобы условиться об аудиенции. Шаги затихли прямо перед её дверью, и в наступившей паузе тишина показалась оглушительной. Алиса смотрела на тёмную, окованную медью дверь, ожидая стука, и молитвенно сложила руки на груди. Она не знала, кого увидит — сурового старика или хитрого царедворца, — но понимала, что этот стук станет первым аккордом её новой жизни, жизни королевы без мужа, женщины без касаний, пленницы чужой беды.

Стук оказался резким и коротким — не просьба, а предупреждение. Дверь отворилась, не дожидаясь позволения, и на пороге возник советник короля. Это был тот самый высокий сутулый мужчина, что встречал её во дворе, — сенешаль Гийом де Монфор, как успели шепнуть ей служанки. Вблизи он выглядел ещё суше и старше: глубокие морщины рассекали его щёки, словно трещины на старом пергаменте, а глаза смотрели с цепкой, оценивающей прямотой, от которой Алисе сразу захотелось запахнуть плащ плотнее, хотя она уже переоделась в чистое платье.

— Мадам, — он поклонился ровно настолько, чтобы не нарушить этикет, но не прибавить ни крупицы почтительности. — Король желает принять вас через час. До этого времени вам надлежит проследовать за мной.

Алиса подняла подбородок. Усталость после дороги давила на плечи свинцовой тяжестью, но она не собиралась показывать слабость перед этим человеком, в глазах которого читалось не сочувствие, а скучающее равнодушие чиновника, исполняющего обременительную формальность.

— Я готова, — ответила она тихо, но твёрдо. — Отведите меня к королю.

Сенешаль едва заметно усмехнулся — движение губ вышло тонким и неприятным, точно змеиный язычок мелькнул и спрятался.

— Прежде аудиенции вам предстоит посетить лекаря его величества. Таков порядок. Все, кто входит в ближний круг короля, проходят осмотр. А та, что должна стать королевой, — тем более.

Слово «осмотр» упало в тишину комнаты, как камень в стоячую воду. Алиса почувствовала, как кровь медленно отливает от лица, но заставила себя не отвести взгляда. Она понимала, что вступает в мир, где у неё нет ни защитников, ни права голоса, и любое сопротивление будет сочтено либо истерикой, либо изменой.

Лекаря звали Иоанн Провансалец, и он оказался низеньким, лысым человечком с дряблыми, очень белыми руками, которые постоянно совершали мелкие движения — потирали друг друга, перебирали складки одежды, точно пауки плели невидимую сеть. При виде этих рук к горлу Алисы подкатила тошнота, но она молча вошла в сводчатую комнату, пропахшую сухими травами и уксусом, и встала посреди каменного пола, как велел сенешаль.

Дальнейшее она запомнила урывками — не потому, что память изменила ей, а потому что душа, защищаясь, отказывалась впускать эти мгновения целиком.

Ей велели раздеться до сорочки. Она стояла, обхватив себя руками, пока лекарь с бесстрастным лицом замерял её пульс и зачем-то записывал что-то на восковой табличке. Затем осмотрел зубы, велев разомкнуть губы и отвести язык, — точно лошадь на ярмарке, подумала она, и от этой мысли щёки запылали жгучим стыдом. Лекарь ощупал мочки ушей, зачем-то провёл пальцами по лимфатическим узлам на шее, и каждое его прикосновение, сухое и клиническое, обжигало сильнее, чем пощёчина.

А затем настало худшее. Ей велели лечь на высокое кожаное кресло, и лекарь, закатав рукава своих бесстрастных рук ещё выше, приблизился с помощью старой повитухи, что до того молча сидела в углу. Что именно он делал — Алиса заставила себя не чувствовать. Она впилась взглядом в трещину на сводчатом потолке и повторяла про себя молитву, которую знала с детства: «Господь — Пастырь мой, я ни в чём не буду нуждаться...» — но слова путались, сбивались, и в конце концов осталось только сдавленное, задушенное молчание.

Когда всё закончилось, лекарь сухо произнёс, обращаясь не к ней, а к сенешалю:
— Девица. Здорова. Продолжения рода можно ожидать.

Её словно взвесили и оценили, как мешок зерна на рынке. И цену назначили — не ей самой, а её чреву.

Когда дверь за ней закрылась и она вновь оказалась в коридоре, Алиса прислонилась спиной к холодной каменной стене. Ноги дрожали. Ей хотелось плакать, кричать, расцарапать лицо этому лысому человечку с его паучьими пальцами, но вместо этого она лишь сглотнула подступивший к горлу комок и посмотрела прямо в глаза сенешалю.

— Теперь, — произнесла она, и голос её, к собственному удивлению, не дрогнул, — я могу увидеть короля? Или меня отведут ещё и к конюху, чтобы проверить, хорошо ли я сижу в седле?

Гийом де Монфор на мгновение задержал на ней взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тень уважения — не к знатности, а к характеру. Но он ничего не сказал, лишь коротко кивнул и указал рукой в конец коридора.

Покои короля тонули в густом, душном полумраке. Оконные проёмы были завешены плотной тканью — не от солнца, а чтобы скрыть от посторонних глаз то, что происходило внутри. В воздухе стоял запах мирры и ладана, тяжёлый, почти осязаемый, но под ним угадывалось иное, то, что благовония пытались скрыть: сладковатый, тошнотворный дух гниющей плоти.

Балдуин IV сидел в высоком резном кресле, откинувшись на подушки. Серебряная маска, выкованная искусным мастером по его собственному приказу, полностью скрывала лицо — безупречный, холодный лик ангела с прорезями для глаз, напоминавший надгробное изваяние, какими украшают гробницы королей во Франции. Но глаза, видневшиеся сквозь прорези, были живыми. Слишком живыми для человека, чьё тело уже начало умирать. Голубые, острые, они смотрели на мир с той особенной, болезненной проницательностью, какая бывает у тех, кто научился видеть суть людей сквозь завесу собственных страданий.

Руки его, скрытые перчатками из тонкой белой кожи, лежали на подлокотниках неподвижно, но в пальцах, затянутых в белую лайку, угадывалось скрытое напряжение. Ноги были укутаны шерстяным покрывалом, несмотря на духоту. Только шея оставалась открытой, и на ней, чуть выше ворота туники, виднелась полоска бинтов — белая, чистая, но пугающая своим постоянным, молчаливым присутствием.

Перед ним стоял лекарь Иоанн, нервно теребя в руках восковую табличку. Четверо слуг-сарацин, немых, как понимал Балдуин, застыли у стен без движения. Он ценил немоту — она не лгала и не шепталась за спиной.

— Докладывай, — голос короля прозвучал приглушённо из-под маски, но властно. Говорить ему было тяжело, каждое слово требовало усилия, но он давно научился не показывать боли.

— Осмотр завершён, ваше величество. Девица де Ретель совершенно здорова. Сердце и лёгкие в порядке. Признаков заразных болезней не обнаружено. — Иоанн запнулся, и его палец скользнул по воску, отыскивая нужную запись. — Подтверждена... э-э... телесная непорочность.

В комнате повисло молчание. Балдуин не шевелился. Сквозь прорези маски было не понять, куда он смотрит — на лекаря или куда-то в пустоту, в то самое будущее, которое для него почти не существовало.

— Что за девица? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучала странная интонация: не любопытство жениха, а скорее холодный, оценивающий интерес полководца, изучающего карту перед битвой.

— Темноволосая. Высокая. Сложена хорошо, изъянов в телосложении нет, — Иоанн говорил быстро, как школьник на уроке. — В перенесении тягот, полагаю, крепка. Вынослива.

— Вынослива, — повторил Балдуин глухо. Одно слово, брошенное в духоту покоев, прозвучало почти саркастически. — Это хорошо. Ей понадобится выносливость.

Он помолчал, и пальцы в перчатках слегка сжались, хрустнув кожей. Где-то в глубине души — там, где ещё теплился, не угасая окончательно, юноша, которым он был до болезни, — шевельнулось что-то тёмное, похожее на стыд. Он представил себе эту девушку, имени которой почти не помнил, стоящую босой на каменном полу перед этим лысым пауком, и ощутил укол того, что уже почти разучился чувствовать, — сострадания. Но король заставил его замолчать.

— Достаточно, — оборвал он лекаря. — Передай сенешалю: аудиенция состоится через полчаса. И позаботься, чтобы впредь никто не смел обращаться с будущей королевой как с племенной кобылой, — он сделал короткую, мучительную паузу для вдоха. — Если ей суждено носить корону моего королевства, пусть хотя бы сохранит достоинство. Мы не настолько пали, чтобы забыть о нём.

Иоанн побледнел, низко поклонился и попятился к двери, не смея повернуться к королю спиной. Когда дверь закрылась, Балдуин остался один в полумраке, и только немые слуги-сарацины стояли у стен, безучастные, как статуи.

Он перевёл взгляд на распятие, висевшее над столом. Христос на кресте смотрел на него с выражением той же немой, терпеливой муки. «Терновый венец», — подумал Балдуин с горькой усмешкой. Ему ли не знать, что такое носить корону, причиняющую боль при каждом движении? И теперь он должен разделить это знание с той, кого никогда не сможет назвать женой во всей полноте этого слова. С той, кто даже не видела его лица и, вероятно, будет молиться, чтобы никогда не увидеть.

— Зажгите свечи, — приказал он глухо, обращаясь к слугам. — Пусть хотя бы свет не выдаст того, что я стараюсь скрыть.

Сарацины задвигались бесшумно, и вскоре покои наполнились мягким, золотистым сиянием десятков свечей. В их свете серебряная маска короля засияла мягко, почти милосердно, скрывая под собой человека, которого Бог, казалось, возлюбил ровно настолько, чтобы даровать корону, — и возненавидел ровно настолько, чтобы отнять всё остальное.

Когда тяжёлые створки дверей наконец отворились и сенешаль отступил в сторону, Алиса на мгновение замерла на пороге. Сердце колотилось где-то у самого горла, но она заставила себя сделать первый шаг — и ещё один, и ещё, пока не оказалась в центре зала.

Это была не парадная приёмная, как она ожидала, а небольшая, интимная комната с низким сводчатым потолком. Десятки свечей горели в кованых шандалах, разгоняя сумрак до мягкого, трепещущего полумрака. Их свет дрожал на гобеленах, выхватывал из темноты золотое шитьё на подушках, отражался в полированном дереве кресел. И пахло здесь иначе, чем во всём дворце: не пылью и запустением, а сандаловым деревом, ладаном и чем-то горьким, миндальным — тем самым запахом, что она учуяла ещё в коридоре.

А потом она увидела его.

Король сидел в высоком кресле с прямой спинкой, и при первом взгляде на него Алиса забыла все слова приветствия, которым её учили. Он не был похож на умирающего. Вернее, был — но не так, как она себе представляла. Она ожидала увидеть сломленного страдальца, распростёртого на подушках в беспомощной позе, но вместо этого перед ней возвышался человек, чья неподвижность была не слабостью, а сознательным выбором. Он сидел как воин в седле — выпрямив спину, развернув плечи, и только пальцы, затянутые в белую лайку, слегка подрагивали на подлокотниках, выдавая цену этого напряжения.

Серебряная маска закрывала его лицо целиком — холодный, совершенный овал с тонкой прорезью для губ и двумя миндалевидными отверстиями для глаз. Маска напоминала лик архангела с иконы, бесстрастный и надмирный, и от этого контраста — живое, дышащее тело под металлом — у Алисы перехватило дыхание. За провалами прорезей угадывались глаза. Они смотрели на неё, не мигая, и она физически ощутила их взгляд: острый, оценивающий, пронизывающий насквозь.

Она сделала глубокий реверанс, опускаясь почти до самого пола, как того требовал этикет при встрече с монархом. Ткань её платья — голубого, лучшего, что она привезла с собой из Франции, — мягко зашуршала по каменным плитам.

— Ваше величество, — произнесла она по-французски, и голос, к её облегчению, прозвучал чисто и ровно. — Ваша невеста имеет честь предстать перед вами.

Тишина затянулась. Свечи тихо потрескивали. Алиса всё ещё стояла в реверансе, опустив голову, и чувствовала, как горят кончики ушей. Может быть, ей следовало заговорить первой? Может быть, она нарушила какой-то местный обычай? Но едва она открыла рот, чтобы добавить что-то, как король заговорил.

— Встаньте.

Голос у него оказался молодым. Это поразило её прежде всего. Из-под серебряной маски звук выходил слегка приглушённым, искажённым, но всё равно в нём угадывались интонации юноши — хрипловатые, ломкие, с тем особым тембром, что бывает у мужчин, чей голос ещё не огрубел окончательно. И вместе с тем в этом голосе звучала такая властность, такая привычка повелевать, что Алиса мгновенно выпрямилась, будто подброшенная пружиной.

Теперь они смотрели друг на друга. Вернее, она смотрела в серебряное лицо, а он, скрытый за ним, разглядывал её с той пристальностью, от которой хотелось то ли заслониться ладонью, то ли замереть и позволить рассматривать себя сколько угодно.

— Подойдите ближе, — произнёс он. — Свет не должен мешать мне видеть ту, за кого я, по слухам, собираюсь жениться.

В его словах прозвучала странная, горькая ирония — словно он сам не до конца верил в то, что этот брак состоится. Алиса шагнула вперёд. Один шаг, второй, третий — пока не оказалась в нескольких футах от его кресла. Теперь она могла разглядеть детали: тонкую полоску бинтов над воротом, слегка припухшие суставы пальцев под лайкой, то, как тяжело и неровно вздымается его грудь при каждом вдохе. Каждый вдох давался ему усилием — она видела это по тому, как напрягаются жилы на его шее, — но лицо под маской оставалось скрытым, и невозможно было понять, что он чувствует.

— Алиса де Ретель, — произнёс он, будто пробуя её имя на вкус. — Племянница Людовика, который прислал мне вас вместо солдат. Должно быть, вы очень ценный подарок, если ваш дядя счёл, что одна девушка стоит целого полка.

Это было сказано без злобы, но с той спокойной, беспощадной прямотой, от которой у Алисы кровь прилила к щекам. Она поняла: он не собирается притворяться, будто этот брак — романтический союз. Он знает цену, которую за неё назначили. И она тоже должна её знать.

— Мой дядя, ваше величество, — ответила она, тщательно подбирая слова, — полагает, что союз наших домов послужит укреплению мира. Я же полагаю, что ценность дара определяет не даритель, а тот, кто его принимает.

Король чуть склонил голову набок — движение вышло птичьим, резким, неожиданно живым для его скованного тела.

— Острый язычок, — констатировал он, и в его голосе ей почудилась тень одобрения. — Мне говорили, француженки искусны в придворной лести. Но, кажется, вас учили не только льстить.

— Меня учили говорить правду, когда это уместно, и молчать, когда правда может ранить, — ответила она.

— Здесь, — произнёс он тихо, — правда ранит всегда. Я предпочитаю знать, где лезвие, чем наткнуться на него в темноте. Садитесь.

Он указал ей на низкую скамеечку у своих ног — не на кресло, стоявшее поодаль, а именно сюда, почти рядом. Алиса повиновалась, опустившись на подушку так близко, что могла бы коснуться края его плаща, если бы осмелилась. Но она не осмелилась. Она сидела, выпрямив спину, сложив руки на коленях, и смотрела на него снизу вверх.

Балдуин помолчал. Свечи отбрасывали дрожащие тени на его серебряное лицо, и на мгновение ей показалось, что она видит не маску, а настоящее лицо — тонкие, аристократические черты, высокий лоб, твёрдую линию подбородка. Но это была лишь игра света.

— Вы знаете, зачем вы здесь, — заговорил он наконец. Не вопрос, а утверждение. — Вам сказали, что вы станете королевой. Вам, вероятно, не сказали остального. Я сделаю это сам.

Он перевёл дыхание — короткий, свистящий вдох, — и продолжил:

— Этот брак не будет обычным браком. Вы не родите наследника. Вы никогда не увидите моего лица. Вы никогда не коснётесь моей кожи. — Он выдержал паузу, давая каждому слову осесть в тишине, как оседает пыль после камнепада. — Наша свадьба будет освящена церковью, но не станет супружеством в том смысле, в каком его понимают люди. У вас будут покои отдельно от моих. У вас будут слуги. У вас будет титул, доход, уважение, безопасность. Но у вас не будет мужа.

Он говорил спокойно, почти монотонно, словно зачитывал условия договора, который знал наизусть. Но Алиса, слушая его, слышала не слова — она слышала то, что стояло за ними. Одиночество. Безмерное, ледяное одиночество человека, который привык отгораживаться от мира серебряной стеной, потому что мир отгородился от него брезгливостью и страхом.

— Если вы надеялись на любовь, — продолжал он, и в его голосе звякнул металл, — забудьте об этом. Я не способен на неё. Это тело, — он чуть приподнял затянутую в перчатку ладонь, — не создано для нежности. Всё, что я могу вам предложить, — корону и одиночество. Если вы согласны на это, мы заключим союз завтра же. Если нет... — он не договорил.

— Если нет? — тихо спросила Алиса.

— Я отправлю вас обратно к дяде с нетронутой репутацией. Я не держу пленниц.

В комнате стало тихо. Алиса смотрела на серебряную маску, и сердце её колотилось с такой силой, что она боялась — он услышит. Она должна была ответить. Согласиться. Произнести заученную формулу покорности и стать королевой мёртвого трона. Но вместо этого она заговорила — и слова пришли сами, не спрашивая разрешения у рассудка.

— Вы сказали, что правда здесь всегда ранит, — произнесла она, и голос её дрожал, но не от страха. — Тогда я скажу вам правду, ваше величество. Когда я ехала сюда, я боялась. Я боялась вашей болезни. Я боялась боли. Я боялась стать женой человека, к которому запрещено прикасаться. Но сейчас...

Она запнулась, чувствуя, как жар поднимается по шее к щекам.

— Сейчас я вижу перед собой не больного. Я вижу короля.

Балдуин не шевельнулся. Серебряная маска была бесстрастна. Но Алиса заметила, как его пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть дрогнули — едва заметно, словно он хотел сжать их в кулак, но передумал.

— Я знаю условия нашего брака, — продолжила она, опуская глаза, потому что боялась, что если продолжит смотреть на него, то скажет больше, чем позволено. — Я принимаю их. Я не стану просить того, чего вы не можете дать. Но я прошу лишь об одном.

— О чём же? — его голос прозвучал глуше, чем прежде.

Она подняла глаза и встретила его взгляд — вернее, то, что заменяло ей взгляд, две тёмные прорези в серебре, за которыми угадывалось живое, горячее, страдающее.

— Не отсылайте меня далеко, — сказала она почти шёпотом. — Позвольте мне быть рядом. Я не боюсь. Я не отшатнусь. Я... — она закусила губу, подбирая слова, — я знаю, что вы не камень. Даже если вам хочется, чтобы все думали иначе.

Молчание затянулось. Одна из свечей, догорая, затрещала и погасла, и тени на стенах шевельнулись. Балдуин сидел неподвижно, как изваяние, и Алиса уже решила, что сказала что-то непоправимое, переступила какую-то границу, оскорбила его — но затем он заговорил, и его голос изменился. Из него ушла чеканная жёсткость военачальника. Теперь он звучал почти мягко, почти удивлённо.

— Вы странная девушка, Алиса де Ретель, — произнёс он. — Вам предлагают корону и свободу от супружеских обязанностей, о которых большинство женщин мечтают как об избавлении, а вы просите позволения быть рядом с прокажённым.

— Я прошу позволения быть рядом с королём, — поправила она тихо.

Он издал короткий, хрипловатый звук, который мог бы быть смехом, если бы не был так полон горечи.

— Вы ещё не знаете, о чём просите. Проказа — это не только боль, госпожа. Это запах. Это вид. Это то, от чего люди бегут, зажимая носы, даже когда хотят выказать почтение. — Он подался вперёд, и в его глазах за прорезями маски вспыхнул холодный, вызывающий огонёк. — Вы действительно думаете, что у вас хватит духу сидеть рядом с тем, чьё тело заживо разлагается?

У Алисы пересохло во рту. Она сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но взгляда не отвела.

— Я думаю, — сказала она, тщательно выговаривая каждое слово, — что у вас хватило духу носить корону десять лет, пока ваше тело предаёт вас. Я думаю, что у вас хватило духу вести армию в бой, когда вы не могли держаться в седле без посторонней помощи. Я думаю, что если вы нашли в себе силы на всё это, то я найду в себе силы сидеть рядом с вами, даже когда это будет трудно.

Она замолчала, запыхавшись, сама удивлённая собственной дерзостью. Щёки её пылали, пальцы сжались в кулаки на коленях. Она ждала гнева, резкой отповеди, приказа удалиться. Но ничего не последовало.

Балдуин смотрел на неё — долго, пристально, молча. А потом сделал то, чего она совершенно не ожидала. Он медленно поднял правую руку — ту, что была затянута в лайку, — и протянул её к ней. Не прикасаясь. Просто положил ладонь на подлокотник, ближе к тому месту, где лежала её рука. Между его пальцами и её кожей оставалось расстояние в несколько дюймов — пропасть, которую ни один из них не мог переступить.

— Вы странная, — повторил он. — Но вы честны. В этом городе честность редка, как дождь в пустыне. Я ценю её больше, чем красивые речи.

Он откинулся назад, и его ладонь вновь заняла своё место на подлокотнике.

— Хорошо. Вы станете королевой. И если вам действительно хватит мужества сидеть рядом — что ж, я не стану вас прогонять. Но запомните, Алиса: если когда-нибудь вы почувствуете отвращение, если захотите уехать — скажите. Я не буду вас держать. Я даю вам слово.

— Я запомню, — ответила она.

Она хотела сказать больше. Хотела сказать, что он ошибается насчёт себя, что она видит в нём не разлагающееся тело, а несгибаемый дух, что он прекрасен так, как может быть прекрасен только воин, не сдающийся в самой безнадёжной из битв. Но слова застряли в горле. Она чувствовала — он не поверит. Он слишком долго жил в мире, где его считали чудовищем. Нужно время, чтобы он привык к тому, что кто-то смотрит на него иначе.

— Могу ли я задать вопрос, ваше величество? — спросила она.

— Задавайте.

— Почему вы согласились на этот брак? Вы могли бы отказаться. Вы — король. Вам не нужна жена, чтобы править. Зачем вам я?

Он помолчал.

— Вы умны. Это хорошо. — Он повернул голову к окну, хотя плотные шторы не позволяли видеть ни города, ни неба. — Я согласился, потому что королевству нужен союз с Францией, даже если этот союз — фикция. Иерусалим стоит на песке, и песок этот скоро зальют кровью. Мне нужен каждый меч, каждое копьё, каждое обещание помощи, которое я могу получить. Вы — это обещание.

— Значит, я всего лишь политический инструмент? — спросила она, и ей удалось сохранить спокойствие, хотя внутри что-то дрогнуло.

— Да, — ответил он просто. — Но даже у инструментов бывает душа. Я не стану обращаться с вами как с вещью. Вы заслуживаете большего, чем быть разменной монетой в торге между королями.

Она опустила голову.

— Спасибо за честность.

— Это всё, что у меня осталось, — ответил он.

Они ещё немного говорили — о её путешествии, о том, как ей понравился Иерусалим, о том, что она видела из окна. Слова текли медленно, как вода в пересохшем ручье, но в них не было пустоты. Когда свечи начали гаснуть одна за другой и тени сгустились, король наконец отпустил её.

— Завтра вас посвятят в детали церемонии, — произнёс он на прощание. — Отдыхайте с дороги. И помните то, что я сказал.

Алиса встала, сделала реверанс и направилась к двери. Но на полпути остановилась и обернулась.

— Ваше величество?

— Да?

— Благодарю вас. За то, что не стали лгать.

Он не ответил, но ей показалось — или это вновь был обман дрожащего света? — что серебряная маска чуть наклонилась вперёд, в сдержанном, едва заметном поклоне.

Когда дверь за ней закрылась и она оказалась в холодном коридоре, Алиса прислонилась спиной к стене и выдохнула — долгим, прерывистым выдохом, словно всё это время держала воздух в лёгких. Сердце бешено колотилось. Руки дрожали.

Она не боялась. Нет, страх ушёл, вытесненный чем-то совершенно иным — оглушительным, пугающим и сладким. Чувством, которому она пока боялась дать имя. Она думала о том, как он сидел — прямой, несломленный, гордый до последнего вздоха. О том, как дрожали его пальцы, когда он протянул ей руку, не смея прикоснуться. О том, как его голос — молодой, сильный голос — пробивался сквозь серебро и шёлк маски.

Она вошла в этот зал невестой по принуждению, а вышла — женщиной, которая впервые в жизни захотела подарить тепло не потому, что так велел долг, а потому что сердце, помимо её воли, потянулось к тому, кто так отчаянно убеждал всех — и себя, — что он не камень. Но она уже знала: он не камень. И она не позволит ему остаться в одиночестве, даже если для этого придётся полюбить его так, чтобы он не заметил.

Завтра они встретятся снова. А пока — она шла в свои покои, и в груди её разгорался крохотный, робкий огонёк, похожий на пламя свечи перед иконой. Огонёк надежды на то, что даже в терновом венце любви можно найти розу.

Алиса шла по коридору, и каменные плиты звенели под её туфлями слишком громко в ночной тишине. Мысли её всё ещё были там, в полумраке королевских покоев, где свечи отбрасывали золотые отблески на серебряную маску и где голос, хрипловатый и юный, говорил слова, разрывавшие ей сердце пополам — на жалость и на что-то иное, чему она ещё не смела дать названия. «Даже у инструментов бывает душа». Она повторяла про себя эту фразу, и от неё в груди разливалось странное, горьковатое тепло.

У двери в свои покои она помедлила, положив ладонь на резную деревянную панель. Ей хотелось тишины. Хотелось остаться одной, снять платье, распустить волосы и просто сидеть у окна, глядя на чужие звёзды Иерусалима, которые здесь, на востоке, казались крупнее и ближе, чем дома. Ей нужно было подумать. Понять, что произошло с ней за этот бесконечный, перевернувший душу день.

Она толкнула дверь и вошла.

В комнате горели свечи.

Алиса замерла на пороге, и рука её непроизвольно сжалась в кулак. Она отчётливо помнила, что, уходя на аудиенцию, погасила все светильники, кроме одного, — берегла воск. Теперь же комната была залита тёплым, дрожащим сиянием, и в этом сиянии, в её собственном кресле у камина, спиной к двери, кто-то сидел.

Пламя камина обрисовывало силуэт — женский, тонкий, с высокой причёской, увенчанной золотой сеткой для волос. Ткань платья — пурпурного, расшитого серебряной нитью — тяжело спадала на пол, и даже со спины было видно, что наряд этот стоит больше, чем всё приданое Алисы, вместе взятое.

Силуэт не шевелился. Ждал.

Алиса заставила себя закрыть дверь и сделать несколько шагов вперёд. Сердце забилось тревожно, но она не подала вида.

— Я не ожидала гостей в такой поздний час, — произнесла она спокойно. — Если бы меня предупредили, я распорядилась бы подать вина.

Женщина в кресле поднялась. Медленно, с ленивой грацией, какая бывает у дорогих кошек или у людей, привыкших, что мир ждёт, пока они соблаговолят пошевелиться. Она повернулась лицом к Алисе, и пламя камина осветило её черты.

Сибилла Иерусалимская была ослепительна. Это было первое, что отметила Алиса: ослепительна и совершенно не похожа на брата. Там, где у короля угадывались резкие, благородные линии, у его сестры всё было мягко, округло, женственно. Золотистые волосы, уложенные в замысловатую причёску, сияли в свете свечей. Глаза — светлые, зеленовато-серые, как море перед штормом, — смотрели с выражением лёгкого, рассеянного превосходства, которое даётся только тем, кто с рождения знает себе цену, завышенную втрое. Кожа её была безупречной, нежной, ухоженной — полная противоположность тому, что скрывала серебряная маска её брата. И губы — полные, яркие, тронутые кармином, — изогнулись в улыбке, которая не сулила ничего доброго.

— Вина? — переспросила Сибилла, и голос у неё оказался мелодичным, но мелодичным так, как бывает мелодичен звон монеты, которую небрежно роняют на каменный пол. — Какая трогательная забота. Но я пришла не за вином, дорогая. Я пришла посмотреть на вас.

Она обошла Алису по кругу — неторопливо, изучающе, как обходят статую на выставке или лошадь перед покупкой. Алиса стояла неподвижно, чувствуя, как взгляд Сибиллы скользит по её лицу, платью, волосам, рукам — оценивает, каталогизирует, выносит приговор.

— Недурна, — произнесла Сибилла наконец, останавливаясь прямо перед ней. — Бледновата, но для француженки это простительно. Черты правильные. Глаза... — она чуть прищурилась, — живые. Но фигура слишком тонка. Брат предпочитает женщин с более пышными формами. Впрочем, — её улыбка стала шире, — в вашем случае это не имеет значения, не так ли?

Алиса не ответила. Она стояла, выпрямив спину, и ждала, потому что чувствовала: главное ещё не сказано.

Сибилла вернулась в кресло и села с видом хозяйки, принимающей надоедливую просительницу. Длинные пальцы, унизанные перстнями, легли на подлокотники. Один из перстней — с крупным изумрудом — поймал свет и вспыхнул зелёным огнём.

— Садитесь, — бросила Сибилла тоном, не предполагающим отказа. — Стоять передо мной, как служанка, вам не по чину. Пока что.

Алиса медленно опустилась на край скамьи напротив. Она вспомнила всё, чему её учили: вежливость перед лицом врага, выдержка, достоинство. Но здесь, в этой комнате, правила, казалось, были иными.

— Позвольте представиться по всей форме, — продолжала Сибилла, поправляя складку пурпурного платья. — Я — Сибилла, графиня Яффы и Аскалона, старшая сестра короля. Мать будущего наследника престола. И, — она сделала крохотную паузу, ровно такую, чтобы следующее слово упало весомее, — хозяйка этого дворца.

Последние слова она произнесла почти нежно, но в этой нежности было больше яда, чем в иной открытой угрозе. Алиса почувствовала, как внутри у неё всё напряглось, но лицо осталось бесстрастным.

— Я польщена, что столь высокая особа почтила меня визитом, — ответила она ровно. — Завтра мне предстоит официальное представление ко двору. Я не ожидала знакомства сегодня.

— Ах, официальное представление! — Сибилла небрежно махнула рукой, и изумруд сверкнул снова. — Будет скучнейшая церемония. Старый патриарх будет бормотать молитвы, бароны — переглядываться за вашей спиной, а мой брат — сидеть в своей маске и изображать из себя короля. Всё это я видела сотню раз. Мне стало скучно ждать до завтра, чтобы посмотреть на ту, ради кого устроили этот спектакль. И вот я здесь.

Она наклонилась вперёд, и её глаза — холодные, оценивающие — впились в лицо Алисы.

— Знаете, зачем вы здесь на самом деле? — спросила она тихо, почти интимно. — Не нужно повторять мне вздор про союз Франции и Иерусалима. Я не дура. Вы здесь потому, что мой брат нуждается в наследнике, но не может его зачать. Вы здесь, чтобы изображать королеву при короле, который не в состоянии быть мужем. Вы — пустое место, дорогая. Фикция. Красивая декорация для дипломатических приёмов.

Алиса сжала зубы, но промолчала. Сибилла, приняв её молчание за покорность, удовлетворённо улыбнулась и продолжила — тише, доверительнее, словно сообщая секрет, которым наслаждалась заранее:

— Раз уж нам предстоит жить под одной крышей, я хочу, чтобы вы понимали своё положение. Итак... о вашем будущем супружестве. Вы уже знаете, что не должны касаться его кожи. Это вам сказали. Но знаете ли вы, почему? Я расскажу.

Она откинулась на спинку кресла, и её голос приобрёл те светские, почти ленивые интонации, с какими дамы обсуждают фасоны платьев или дворцовые сплетни.

— Проказа, моя дорогая, — это не просто сыпь. Это... как бы вам объяснить. Представьте, что ваше тело заживо гниёт. Кожа покрывается язвами, из которых сочится сукровица. Мышцы отмирают. Пальцы скрючиваются и отваливаются. — Она сделала изящный жест рукой, будто показывая, как именно отваливаются пальцы. — Лицо... лицо распухает и деформируется. Глаза западают. Нос проваливается. Запах стоит такой, что слуги падают в обморок, когда меняют повязки. А повязки меняют несколько раз в день, потому что раны гноятся непрерывно.

Алиса почувствовала, как кровь отливает от её лица. Она стиснула руки на коленях, но заставила себя не отвести взгляда.

— Я понимаю, — продолжала Сибилла с видом заботливой наставницы, — что мой брат сегодня показался вам этаким трагическим героем. Маска, свечи, красивые слова о чести и долге. Он умеет производить впечатление. Но я живу с ним шестнадцать лет, дорогая. Я видела то, что скрыто под маской. И поверьте — если бы вы это увидели, вы бы бежали отсюда без оглядки, забыв и о короне, и о долге.

Она замолчала, давая Алисе прочувствовать каждое слово. Тишина в комнате стала тяжёлой, как вода. Пламя в камине тихо потрескивало, и тени на стенах казались живыми.

— Но это ещё не всё, — добавила Сибилла после паузы. — Самое забавное — это брачная ночь.

Алиса вздрогнула. Сибилла заметила это и хищно улыбнулась, обнажив ровные, белые зубы.

— О, да, будет и брачная ночь. Таков закон. Брак должен быть консуммирован — во всяком случае, формально. Церковь требует свидетельства. Поэтому вас отведут в спальню, зажгут свечи, епископ прочтёт молитву, и вас оставят вдвоём. — Она наклонилась ещё ближе и понизила голос до шёпота: — Вы проведёте ночь в одной постели с человеком, чьё прикосновение может стоить вам жизни. Или рассудка. Вы будете лежать рядом с ним в темноте, зная, что не можете шевельнуться, не можете случайно коснуться его руки. Это, если хотите, изощрённая пытка. Некоторые женщины после такого седеют за одну ночь. А вам придётся проходить через это каждую ночь, которую двор сочтёт необходимой для приличий.

Она отстранилась и лениво поправила рукав.

— Впрочем, — добавила она небрежно, — можете не волноваться о наследнике. Даже если бы вы рискнули... близостью, это ничего бы не дало. Болезнь отнимает у мужчины способность к продолжению рода задолго до того, как отнимет жизнь. Мой брат — король, но как мужчина он мёртв. Совершенно мёртв. И ваш брак — лишь театр, в котором вам отведена роль безмолвной статистки.

Алиса молчала. Она смотрела на Сибиллу — на её прекрасное, холодное лицо, на её торжествующую улыбку, — и в груди у неё поднималась волна: не страха, нет, хотя рассказ Сибиллы и пробрал её до костей. Это была злость. Глухая, медленная, тяжёлая злость на эту женщину, которая говорила о страданиях собственного брата как о занимательной дворцовой сплетне.

Но она не дала злости выхода. Вместо этого она наклонила голову и спросила спокойно:

— Зачем вы рассказываете мне всё это?

Сибилла вскинула тонкую бровь.

— Зачем? — Она рассмеялась — мелодичным, пустым смехом, похожим на звон разбивающегося стекла. — Из милосердия, дорогая. Из чистейшего милосердия. Я хочу, чтобы вы понимали, на что идёте, пока ещё не поздно отказаться. Но есть и другая причина.

Она поднялась и шагнула ближе. Теперь она стояла прямо перед Алисой, возвышаясь над ней, и её тень падала на девушку, как надгробная плита.

— Я хочу, чтобы вы уяснили главное, — произнесла она раздельно, и светский тон исчез из её голоса, уступив место стали. — Вы можете носить корону. Вы можете называться королевой. Вы можете сидеть рядом с моим братом на приёмах и принимать поклоны от баронов. Но хозяйка этого дворца — я. Я была ею, когда вы ещё играли в куклы в вашем французском замке. Я останусь ею, когда ваш брак распадётся прахом — а он распадётся. Здесь всё решаю я. Слуги подчиняются мне. Двор прислушивается ко мне. Мой сын — будущий король, и я не позволю какой-то пришлой француженке забыть об этом. Вы будете королевой на час — я буду королевой-матерью навсегда. И если вы попытаетесь перейти мне дорогу, если вы попытаетесь нашептать моему брату что-то против меня или моего мужа, если вы хотя бы помыслите о том, чтобы встать между мной и моим положением при этом дворе... — она замолчала, и её улыбка стала совсем тонкой, как лезвие ножа, — ...тогда ваша жизнь здесь превратится в ад. И поверьте, дорогая, ад этот будет пострашнее, чем всё, что может сделать с вами проказа.

Она замолчала. В комнате снова стало тихо, и только дрова в камине тихо потрескивали, да ветер за окном шевелил край гобелена. Алиса смотрела на Сибиллу снизу вверх, и сердце её колотилось где-то в горле. Она чувствовала унижение — жгучее, как пощёчина. Чувствовала страх — холодный, липкий, заползающий под кожу. И где-то на самом дне — гнев. Но она вспомнила маску. Вспомнила голос, пробивающийся сквозь серебро: «Если ей суждено носить корону моего королевства, пусть хотя бы сохранит достоинство».

Она медленно поднялась. Сибилла была выше, но Алиса выпрямила спину и встретила её взгляд прямо.

— Я благодарю вас, графиня, — произнесла она тихо и ровно, — за то, что вы так подробно объяснили мне моё положение. Я не забуду вашей доброты.

Сибилла слегка нахмурилась — такой реакции она, очевидно, не ожидала.

— Я также выслушала ваше предупреждение, — продолжала Алиса, — и принимаю его к сведению. Но позвольте и мне сказать вам кое-что.

Она сделала небольшую паузу.

— Я приехала сюда не за властью. Я не претендую на ваше место. Мне не нужны ваши слуги, ваши интриги и ваше влияние. Я здесь потому, что мой король — и ваш брат — попросил меня об этом. Я дала ему слово. И пока он желает видеть меня рядом, я буду рядом. Не как соперница вам. Как королева — ему. Вот и всё.

Сибилла смотрела на неё долгим, пристальным взглядом. Зеленовато-серые глаза потемнели, и в них мелькнуло что-то — удивление, раздражение, быть может, проблеск невольного уважения. А потом её губы снова изогнулись в улыбке — на этот раз почти весёлой.

— А у вас есть характер, — произнесла она задумчиво. — Это плохо. Характерные королевы долго не живут в Иерусалиме. Но, признаюсь, вы меня позабавили. Редко кто решается огрызаться после того, что я рассказала.

Она направилась к двери, и её пурпурное платье зашуршало по плитам. У самого порога она обернулась и бросила через плечо последнюю фразу:

— Добро пожаловать в семью, дорогая невестка. Наслаждайтесь брачной ночью.

Дверь закрылась. Шаги стихли в коридоре. Алиса осталась одна.

Она стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и чувствовала, как дрожь пробивает всё тело — от плеч до колен. Слова Сибиллы всё ещё звучали в ушах, перемешиваясь с тем, что она услышала от короля. «Вы проведёте ночь в одной постели с человеком, чьё прикосновение может стоить вам жизни». «Я не камень». «Гниющая плоть». «Вы заслуживаете большего».

Она подошла к окну и распахнула ставни. Ночной воздух, прохладный и сухой, хлынул в комнату, загасив несколько свечей. Звёзды Иерусалима — чужие, огромные, колючие — смотрели на неё с высоты, и ей показалось, что они смеются. Над ней. Над ним. Над всей этой чудовищной затеей, которую кто-то на небесах, должно быть, придумал в час особенно изощрённой скуки.

Но где-то там, во дворце, всего в нескольких коридорах отсюда, сидел в своём кресле человек, который носил корону и маску и который сказал ей сегодня: «Если когда-нибудь захотите уехать — скажите. Я не буду вас держать». Он дал ей выбор. Она могла уехать. Могла остаться.

Алиса закрыла глаза и глубоко вздохнула. Воздух пах пылью, дымом и — где-то на грани восприятия — горьковатым миндальным запахом, который она запомнила в его покоях.

— Я не уеду, — прошептала она в темноту. — Я обещала.

И звёзды над Иерусалимом продолжали сиять — равнодушные, вечные, ничьи.

Солнце Иерусалима ворвалось в покои Алисы не так, как входило во Франции — не ласковым, постепенным разгоранием, а резким, почти грубым золотым ударом. Лучи хлынули сквозь щели ставен, расчертили каменный пол пылающими полосами и добрались до подушки, заставив её зажмуриться и отвернуться к стене. Где-то далеко, в городе, уже звучали голоса: кричали торговцы, блеяли козы, перекликались стражи на стенах. Иерусалим просыпался — шумный, пыльный, чужой, — и ей предстояло проснуться вместе с ним.

Алиса села на постели и оглядела комнату. При свете дня её покои выглядели ещё более суровыми, чем накануне. Выцветший гобелен на стене изображал сцену изгнания из рая — Адам и Ева, прикрывающие наготу, и ангел с огненным мечом у врат Эдема, — и в это утро аллегория показалась ей почти насмешкой. Она тоже стояла на пороге изгнания из того рая, которым прежде была её жизнь: девичество в безопасном французском замке, наивные мечты о любви, уверенность в том, что мир устроен просто и правильно.

Теперь всё иначе. Теперь она — невеста прокажённого короля.

Она откинула одеяло и спустила ноги на холодный пол. Босые ступни коснулись камня, и холод пробежал по телу, окончательно разогнав остатки сна. Алиса сидела на краю постели, в одной сорочке, с распущенными волосами, и смотрела на полосу солнечного света, которая медленно ползла по плитам. И мысли её, как эта полоса, неумолимо возвращались к нему.

Король. Балдуин.

Она повторяла это имя мысленно — сперва робко, потом с какой-то жадностью, будто пробовала его на вкус. Вчера, перед сном, она всё пыталась представить его лицо — не маску, а то, что скрыто под ней. Она знала, что не увидит этого лица никогда. Сибилла позаботилась о том, чтобы она знала — и о том, как оно меняется, и о том, что скрывают бинты. Но Алиса, против собственной воли, не могла заставить себя думать о нём с отвращением. Вместо этого перед её внутренним взором вставало иное: прямая спина, развёрнутые плечи, пальцы в белой лайке, дрожащие на подлокотниках от усилия, которое он тратил на то, чтобы сидеть как король, а не лежать как больной. Голос — хрипловатый, юный, пробивающийся сквозь серебро. И слова. «Даже у инструментов бывает душа».

Она подумала о том, сколько ему лет. Говорили, что он был коронован в тринадцать. Сейчас ему едва ли больше двадцати трёх — почти её ровесник. И всё это время — десять лет — он правил королевством, которое с каждым годом сжималось под натиском врагов, и одновременно вёл другую войну, в которой не могло быть победы. Войну с собственным телом. Десять лет он просыпался каждое утро и обнаруживал, что болезнь отняла у него ещё что-то — способность ходить без боли, способность держать меч, способность показывать лицо. И каждое утро он всё равно вставал и продолжал быть королём.

От этой мысли у Алисы перехватило горло.

Она представила, как он сидит сейчас где-то в своих затемнённых покоях — возможно, ещё спит, или молится, или просто смотрит в темноту, потому что свет причиняет боль его глазам. Она представила, как слуги меняют повязки на его руках, стараясь не смотреть на то, что под ними. Представила, как он молча терпит эту процедуру, стиснув зубы, потому что не позволяет себе стонать. Король не должен показывать слабость — даже наедине с немыми рабами.

И вдруг, совершенно неожиданно для себя, она заплакала.

Слёзы хлынули без предупреждения, без всхлипов и причитаний — просто горячая влага потекла по щекам, закапала на сорочку, на стиснутые руки. Она не вытирала их, позволяя течь свободно, потому что плакала не о себе. О себе она плакала вчера — когда лекарь ощупывал её, как скотину, когда Сибилла говорила свои мерзкие слова. Сегодня она плакала о нём. О мальчике, который стал королём в тринадцать лет и знал, что не доживёт до тридцати. О юноше, который прячет лицо под серебром и убеждает всех — и себя, — что он не камень. О человеке, который сказал ей: «Я не способен на любовь» — так, словно это было не утверждение, а мольба, чтобы она не пыталась его разубедить.

— Господи, — прошептала она в пустоту, — почему Ты дал ему корону, если забрал всё остальное? Почему Ты заставляешь его страдать и при этом не позволяешь никому даже прикоснуться к нему?

Ответа не было. Солнце ползло по полу, пылинки танцевали в его луче, и Бог, к которому она обращалась, молчал так же, как молчал для неё всегда, — огромный, непостижимый, равнодушный.

Но в этом молчании ей вдруг пришла мысль — ясная и твёрдая, как удар колокола. Она не могла исцелить его тело. Не могла избавить от боли. Не могла вернуть ему того, что отняла болезнь. Но она могла дать ему другое. Тепло. Присутствие. Человеческий голос рядом, который не дрожит от страха и не сочится притворным сочувствием. Взгляд, который не отводится в сторону. Руку, которая не касается, но остаётся рядом — так близко, как он позволит.

Она вытерла слёзы ладонью и встала. Ей нужно было узнать больше. Гораздо больше.

Стук в дверь раздался, едва она успела умыться из кувшина с прохладной водой. Вошли две служанки — те самые, что помогали ей вчера: старшая, суровая женщина с обветренным лицом, которую звали Фатима, и младшая, круглолицая и пугливая, по имени Ясмин. Обе были местными уроженками — сирийскими христианками, как успела выяснить Алиса вчера, — и обе говорили по-французски с сильным акцентом, пересыпая речь арабскими словечками.

Фатима молча принялась расчёсывать ей волосы — длинные, тёмные, спутанные после сна. Ясмин хлопотала у шкафа, доставая платье, которое Алиса приготовила для сегодняшней церемонии: бледно-золотое, расшитое по подолу жемчугом, лучшее, что у неё было. Но Алиса почти не замечала этих приготовлений. Она смотрела на Фатиму в зеркало и набиралась смелости.

— Фатима, — произнесла она негромко, — можно тебя спросить?

Женщина не прервала своего занятия. Гребень мерно скользил сквозь пряди.

— Спрашивайте, госпожа.

— Ты давно служишь во дворце?

— Пятнадцать лет, госпожа. Я поступила сюда ещё при короле Амальрике, упокой Господь его душу.

Алиса помедлила.

— Значит, ты знала короля Балдуина... до того, как он заболел?

Рука Фатимы на мгновение замерла. Затем гребень снова пришёл в движение, но теперь — медленнее, осторожнее.

— Я знала его ребёнком, госпожа. Он был красивым мальчиком. Золотые волосы, как у всех в их роду. И глаза — яркие, синие, как небо над пустыней осенью. Очень живой, очень любознательный. Учителя говорили, что он всё схватывает на лету. И добрый был — никогда не обижал слуг, никогда не повышал голоса.

Она вздохнула и добавила тише:

— Когда ему было девять лет, он играл с другими детьми. Кто-то поцарапал его — по-дружески, без злобы. И он не почувствовал боли. Совсем не почувствовал. Тогда его учитель, Вильгельм Тирский, заподозрил неладное...

— Проказа, — прошептала Алиса.

— Да, госпожа. — Фатима перекрестилась. — Господь послал ему это испытание. Никто не знает, за что.

В комнате повисла тишина. Даже Ясмин замерла у шкафа, прижимая к груди золотое платье. Алиса смотрела на своё отражение — бледное лицо, покрасневшие от слёз глаза — и думала о девятилетнем мальчике, который однажды понял, что обречён.

— А сейчас? — спросила она едва слышно. — Как он сейчас? Я не спрашиваю о... о внешнем. Я знаю, что это. Я хочу знать, как он живёт. Что он делает день за днём? Кто проводит с ним время? О чём он говорит, когда говорит?

Фатима опустила гребень и посмотрела на Алису — долгим, испытующим взглядом, каким смотрят на человека, в котором ищут подвоха.

— Зачем вам это знать, госпожа? — спросила она напрямик.

— Потому что я стану его женой, — ответила Алиса просто. — И потому что я хочу понять.

Что-то в её голосе — или в её глазах — растопило лёд Фатимы. Пожилая служанка вздохнула и присела на край скамьи, забыв об этикете.

— Он живёт как монах, госпожа, — сказала она тихо. — Встаёт до рассвета. Молится. Потом государственные дела: советники, письма, донесения из гарнизонов. Он правит королевством из кресла, потому что ходить ему всё тяжелее. Иногда, когда боль становится невыносимой, он всё равно не отменяет приёма. Сидит и слушает просителей, а сам так сжимает подлокотники, что кожа на перчатках трескается.

Алиса сглотнула.

— Обедает он один, — продолжала Фатима. — Всегда один. Даже принцесса Сибилла не ест с ним. Не потому что он не зовёт, а потому что... — она замялась, — потому что мало кто может выдержать, когда он поднимает маску, чтобы принять пищу. Это... зрелище не для слабых, госпожа. Простите мою прямоту.

— Я не слабая, — ответила Алиса, и голос её не дрогнул. — Продолжай.

— По вечерам он иногда играет в шахматы. Сам с собой. Ему никто не составляет компанию — кроме, может быть, сенешаля, но тот играет плохо и всегда проигрывает, а король не терпит поддавков. Он говорит, что если ты не можешь выиграть честно, то не заслуживаешь победы.

Алиса невольно улыбнулась, представив эту сцену. Суровый сенешаль, потеющий над шахматной доской, и серебряная маска, склонившаяся над ней с холодной, бескомпромиссной сосредоточенностью.

— Он читает, — добавила Ясмин, вступая в разговор впервые. Младшая служанка смотрела на Алису с плохо скрываемым любопытством. — По-латыни и по-арабски. У него большая библиотека. И пишет письма — много писем. Королям, папе, императору. Говорят, его письма очень красноречивы.

— А ещё он иногда выходит в сад, — подхватила Фатима. — Ночью, когда никто не видит. Сидит у старого фонтана — того, что высох. Просто сидит и смотрит на звёзды. Один.

Последнее слово упало, как камень в воду. Один. Он повсюду один. В своих покоях, за шахматной доской, в саду, за обеденным столом, на троне. Окружённый слугами, советниками, придворными — и всё равно один, как прокажённый, которым он и был.

Алиса почувствовала, как к глазам снова подступают слёзы, но на этот раз она сдержала их. Она не будет плакать. Слёзы — это не то, что ему нужно. Ему нужно, чтобы кто-то сел напротив за шахматной доской и попытался выиграть честно.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Спасибо вам обеим. Я хочу знать всё, что вы можете рассказать. Всё, что ему нравится, что его раздражает, какие книги он любит, какую еду может есть. Я хочу знать.

Фатима покачала головой, но в её суровых глазах мелькнуло что-то похожее на тепло.

— Странная вы невеста, госпожа, — произнесла она. — Другие спрашивали бы о драгоценностях, о титулах, о покоях. А вы... — она не договорила.

— А я, — закончила за неё Алиса, — спрашиваю о том, как сделать его жизнь хоть немного теплее. Да, это странно. Но я не обещала ему любви. Я обещала ему быть рядом. И это обещание я намерена сдержать.

Ясмин вдруг улыбнулась — впервые за всё время. Улыбка у неё оказалась удивительно милой, девичьей, почти детской.

— Знаете, госпожа, — сказала она заговорщически, — когда ему приносят завтрак, я иногда оставляю на подносе цветок. Маленький, с куста жасмина, что растёт во дворе. Он ни разу не велел убрать его. Я думаю... я думаю, ему нравятся цветы.

Алиса посмотрела на неё и улыбнулась в ответ — благодарно, светло.

— Тогда сегодня, Ясмин, мы вместе положим цветок на поднос. Два цветка. Один от тебя, один от меня.

Когда служанки закончили с причёской и платьем и удалились, Алиса снова подошла к окну. Город внизу кипел жизнью, не подозревая о том, что происходит за стенами дворца. Она стояла, положив ладонь на горячий камень подоконника, и смотрела на золотые купола, на плоские крыши домов, на далёкие, выжженные холмы за городскими стенами. Где-то там, за горизонтом, собирал свои армии Саладин. Где-то здесь, во дворце, угасал король, которому она дала слово.

Алиса вспомнила его слова: «Я не способен на любовь». И свои: «Я не стану просить того, чего вы не можете дать».

Она не будет просить. Но она может дать сама — тихо, незаметно, не требуя ничего взамен. Может принести цветок. Может предложить партию в шахматы. Может сидеть рядом молча, когда ему будет больно, и не отводить взгляда. Если он не камень — а он не камень, она видела это по дрожанию пальцев и надлому в голосе, — то даже каменное сердце может согреться, если греть его достаточно долго.

— Я не боюсь тебя, — прошептала она в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь, но надеясь, что он каким-то чудом услышит. — Я не боюсь. И я не уйду.

До церемонии оставался час. Золотое платье висело на спинке кресла, готовое принять её в свои торжественные складки. Жемчужное шитьё мерцало в солнечном свете, туфли из мягкой кордовской кожи ждали у порога, а Фатима уже разложила на столике гребни и шпильки для причёски, достойной королевы. Но Алиса не могла сидеть спокойно.

Она ходила по комнате — от окна к двери, от двери к аналою, от аналоя обратно к окну. В груди теснилось что-то невысказанное, какое-то странное, щемящее чувство, похожее на голод, только голодало не тело, а душа. Ей нужно было сказать ему что-то. Сейчас, до церемонии, до того как они станут мужем и женой перед Богом и людьми, — пока между ними ещё сохранялась та хрупкая, ускользающая свобода, которая бывает только до произнесения клятв.

Она села за маленький письменный стол у окна. Фатима принесла ей бумагу накануне — плотный пергамент, слегка желтоватый, пахнущий козьей кожей, — и Алиса положила его перед собой, разгладив ладонью. Чернильница была полна густых, чёрных чернил, пахнущих уксусом и сажей. Перо — свежеочиненное, с белым лебединым остриём — легло в пальцы.

Она долго смотрела на чистый лист. Что написать? Как обратиться? «Ваше величество» — слишком официально. «Мой король» — слишком торжественно. «Балдуин» — немыслимо, так может называть его только мать или сестра, да и то она сомневалась, что Сибилла удостаивает брата подобной близостью. В конце концов она решила обойтись вовсе без обращения. Просто начать. Просто сказать то, что просилось наружу.

Она обмакнула перо и замерла. Слова, которые она хотела написать, были опасны. Они балансировали на грани между приличием и дерзостью, между почтительным восхищением и тем, что строгие дуэньи во Франции непременно назвали бы непристойным заигрыванием. Но она вспомнила его голос, глуховатый и юный, пробивающийся сквозь серебро: «Я предпочитаю знать, где лезвие, чем наткнуться на него в темноте». Что ж. Она не будет прятать лезвие.

Перо скрипнуло, оставляя на пергаменте первую строку — чуть неровную, потому что рука дрожала.

«Я узнала, что вы играете в шахматы. Говорят, вы не терпите поддавков и никогда не проигрываете. Я тоже не люблю, когда мне поддаются, — это унижает сильнее, чем поражение.

Мне сказали, что вы часто играете в одиночестве. Это неправильно. Шахматы созданы для двоих, как и многое другое в этом мире.

Если однажды — сегодня, завтра, через год — вам захочется достойного противника за доской, я была бы счастлива сесть напротив. Не как королева с королём, а как игрок с игроком. Без масок и без снисхождения.

Я знаю правила: королева — самая сильная фигура на доске. Но она обретает свою силу лишь тогда, когда защищает своего короля. Я ещё не королева, но я уже готова научиться этой игре. И, в отличие от сенешаля, я не собираюсь проигрывать вам нарочно. Вы заслуживаете честного боя.

С надеждой на партию,
Алиса»

Она перечитала написанное и закусила губу. Слишком смело? Пожалуй. Слишком прозрачно? Безусловно. Тот, кто прочтёт эти строки, не сможет не заметить, что речь идёт вовсе не о шахматах. «Без масок и без снисхождения» — она предлагала ему не партию, она предлагала ему себя. Настоящую. Готовую смотреть в лицо — каким бы оно ни было. Готовую быть рядом — не по долгу, а по выбору.

Но именно это она и хотела сказать. Он просил честности. Он её получит.

Алиса сложила пергамент вдвое и запечатала каплей воска, но не стала выдавливать на нём герб — просто прижала пальцем, оставив оттиск своей кожи. Потом позвала Ясмин.

— Передай это королю, — сказала она, вкладывая записку в ладонь девушки. — Лично в руки. И пожалуйста... не говори никому.

Ясмин кивнула с тем особенным пониманием, какое бывает только у юных служанок, чьи сердца ещё помнят язык романтических грёз. Она сжала записку в кулаке и исчезла за дверью, бесшумная, как утренняя тень.

В королевских покоях было душно. Плотные шторы, задёрнутые с вечера, всё ещё не пропускали солнца, и только несколько догорающих свечей бросали дрожащие отсветы на серебряную маску Балдуина. Он сидел в своём кресле, откинув голову на подушку, и пытался дышать ровно.

Утро не было к нему милосердно. Боль пришла на рассвете — глухая, выкручивающая суставы, как всегда перед переменами погоды или большими потрясениями. Сегодня предстояло и то, и другое. День обещал быть жарким, ветер дул из пустыни, принося мелкую пыль, от которой першило в горле, а церемония бракосочетания должна была начаться через час. Лекарь Иоанн уже побывал у него — сменил повязки, втёр в кожу какую-то жгучую мазь, от которой боль на время притупилась, но вместе с ней притупилось и всё остальное: мысли, чувства, ощущение собственного тела. Балдуин не любил эту мазь. Она отнимала боль, но отнимала и ясность ума, оставляя его в вязком, безразличном тумане. А он не мог позволить себе туман. Не сегодня.

Сарацины-слуги стояли у стен, безучастные, как всегда. Один из них подбросил ладана в курильницу, и горьковатый дым поплыл по комнате, перебивая иные запахи. Балдуин смотрел на распятие над столом и думал — вернее, пытался не думать — о том, что произойдёт через час. Он женится. На девушке, которую видел лишь раз, в полумраке свечей. На девушке, которая сказала ему: «Я не отшатнусь». Которая обещала не бояться.

«Она ещё не знает, о чём говорит», — сказал он себе вчера, когда дверь за ней закрылась. Но сегодня, после долгой бессонной ночи, он уже не был в этом уверен. Что-то в её глазах — то, как она встретила его взгляд и не отвела своего, — не давало ему покоя. Это не было ни жалостью, ни страхом, ни расчётом. Он хорошо изучил все три чувства: жалость он видел в глазах придворных, страх — в глазах слуг, расчёт — в глазах сестры. А у неё было что-то иное.

Тихий стук в дверь прервал его размышления.

— Войдите.

Вошла Ясмин. Она была бледна и явно нервничала — пальцы теребили край передника, глаза смотрели в пол. Она низко поклонилась и протянула ему сложенный листок пергамента.

— От леди Алисы, ваше величество, — произнесла она, запинаясь. — Она просила передать лично вам.

Балдуин замер. На мгновение он не мог решить, что чувствует: раздражение от того, что его покой нарушен, или любопытство. Он поднял руку в белой перчатке и взял записку. Пергамент был тёплым — она только что держала его в ладони. Или, быть может, это тепло передалось от той, кто его писала.

— Ступай, — сказал он Ясмин, и та исчезла с поспешностью мыши, заслышавшей шаги кота.

Балдуин остался с запиской в руках. Он медлил — не от равнодушия, а от странного, почти суеверного предчувствия, что этот маленький листок пергамента изменит что-то, чему он не хотел позволять меняться. Он слишком долго возводил стены вокруг своего сердца. Каждая новая трещина в них грозила обрушить всё здание.

Он сломал печать — простую, без герба, лишь с оттиском пальца, тонкого и изящного. Развернул пергамент.

И начал читать.

Первые строки заставили его хмыкнуть. «Я узнала, что вы играете в шахматы». Значит, она наводила о нём справки. Расспрашивала слуг. Это говорило о любопытстве — или о чём-то большем. «Вы не терпите поддавков и никогда не проигрываете» — да, это правда. Он не терпел. Сенешаль Гийом, бедняга, вечно потел над доской, пытаясь одновременно не проиграть слишком быстро и не дать королю заметить, что он играет вполсилы. Балдуин всегда замечал. И всегда раздражался.

«Шахматы созданы для двоих, как и многое другое в этом мире».

Он перечитал эту фразу дважды. В ней не было ничего неприличного, ничего, что можно было бы счесть нарушением этикета. Но подтекст был прозрачен, как вода в горном ручье. Для двоих. Как и многое другое. Брак. Жизнь. Любовь — это слово она не написала, но оно звенело между строк, невысказанное и оттого ещё более оглушительное.

«Я была бы счастлива сесть напротив. Не как королева с королём, а как игрок с игроком. Без масок и без снисхождения».

Балдуин задержал дыхание. Без масок. Она написала это — ему, человеку, который никогда, никогда не снимет свою маску, потому что под ней — лицо, которое даже он сам не мог видеть в зеркале без содрогания. Что она имела в виду? Что готова принять его таким, какой он есть, без притворства с обеих сторон? Что хочет видеть не короля, а человека?

Его пальцы, затянутые в лайку, чуть сильнее сжали пергамент. Он читал дальше.

«Королева — самая сильная фигура на доске. Но она обретает свою силу лишь тогда, когда защищает своего короля».

Теперь он не мог не заметить, как участилось его дыхание. Она предлагала ему не партию в шахматы. Она предлагала ему верность. Не ту формальную, вассальную верность, которую бароны клянутся на Библии, скрепя сердце и думая о собственных землях. А ту, иную, редкую и драгоценную, которая не покупается ни золотом, ни титулами. Верность, рождённую не долгом, а выбором.

«Я ещё не королева, но я уже готова научиться этой игре».

Она ещё не его жена, но уже готова защищать его. Она, семнадцатилетняя девушка, которую вчера унижали лекари и запугивали его сестра, — готова защищать его, короля, воина, пусть и скованного болезнью.

«Вы заслуживаете честного боя».

Последняя фраза добила его. Он не сразу понял, почему. А потом сообразил: никто и никогда не говорил ему этих слов. Ему говорили «вы заслуживаете верности» — но имели в виду верность короне. Ему говорили «вы заслуживаете почтения» — но имели в виду почтение сану. Ему говорили «вы заслуживаете исцеления» — и это было самой жестокой ложью, потому что исцеления не существовало. Но никто, ни один человек за всю его жизнь, не сказал ему, что он, Балдуин — не король, не прокажённый, не символ, а он сам, — заслуживает честного боя.

Она сказала.

Он опустил пергамент на колени и зажмурился. Под маской его лицо, обезображенное болезнью, оставалось бесстрастным, но внутри — там, где ещё жил девятилетний мальчик, которого когда-то объявили прокажённым, — что-то дрогнуло и надломилось. Это было похоже на боль, но не на ту, к которой он привык. Не на физическую. Эта боль была острее и одновременно слаще. Так болит замёрзшая рука, когда её начинают отогревать у огня, — слишком быстро, слишком горячо, почти невыносимо.

Он открыл глаза и снова посмотрел на записку. Её почерк был неровным, буквы чуть плясали, и он вдруг представил, как она писала это — склонившись над столом, закусив губу, боясь сказать слишком много и всё же говоря. Представил её бледное лицо, тёмные глаза, тонкие пальцы, сжимающие перо. Она не побоялась. Она рискнула.

И он понял, что эта записка — самое драгоценное, что ему дарили за многие годы. Дороже, чем все клятвы баронов и буллы из Рима. Потому что она была адресована не королю. Она была адресована ему.

Он медленно, почти благоговейно сложил пергамент и убрал его за пазуху, под тунику, туда, где билось сердце. Бумага легла на грудь, и ему показалось, что она всё ещё хранит тепло её пальцев. Или, быть может, это его собственное сердце, уже почти забывшее, что такое тепло, начало согреваться впервые за долгое время.

Балдуин поднял руку и подозвал одного из сарацинов.

— Принеси шахматную доску, — приказал он глухо. — Поставь в моих покоях. И приготовь два кресла. Сегодня вечером я буду играть.

Сарацин молча поклонился и вышел. Балдуин откинулся на подушки и впервые за это утро почувствовал, что боль — та, что терзала суставы, — отступила на шаг. Не ушла совсем, но отодвинулась, словно давая ему передышку. Он знал: это ненадолго. Но сейчас, в это краткое мгновение, он чувствовал почти то же, что чувствовал когда-то мальчиком, до болезни, — предвкушение. Надежду. Ожидание чего-то хорошего.

«Я не способен на любовь», — сказал он ей вчера. И верил в это. Но теперь, ощущая пергамент у сердца, он вдруг подумал — впервые с той поры, когда ему поставили диагноз, — что, возможно, он ошибался. Возможно, способность любить не умирает вместе с телом. Возможно, она просто засыпает, как засыпает на зиму сад, — и ждёт только одного: чтобы кто-то пришёл и позвал её по имени.

Она позвала. И сад начал просыпаться.

— Через час — церемония, — произнёс Балдуин вслух, ни к кому не обращаясь. — А вечером — шахматы.

И в его голосе, приглушённом серебром, впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на радость.