XXVI. ЭПИЛОГ
2036 год. В мире произошло столько потрясений, политических переломов, бедствий и прорывов, но одно лишь оставалось неизменным: большое и заросшее кладбище, в котором, где-то внутри лабиринта из надгробий, стояла красивая белая могила округлой формы с маленьким крестом наверху. На ней серыми буквами было высечено имя Эми, именно в такой, короткой форме, русскими буквами и латинскими, и годы её жизни: “2006 - 2026”.
И стоял прелестный февральский день. То светило ласковое солнце, то на небо находили лёгкие тучи и падал дождик, всего несколько капель, а потом снова становилось ясно. Каждое 21-е февраля Софи навещала Эми. В двенадцать часов дня она меланхолично смотрела на могилу, на свежие цветы и конфеты, оставленные Эмиными родителями с утра, и вглядывалась вниз: “Там, в двух метрах под землёй лежит моя Эми. Как же я любила её, как же мне было хорошо рядом с ней! -- вспоминала она. -- Прости меня, прости, на всякий случай, хоть я и не знаю, в чём виновата...” Софи был уже тридцать один год. “А ей могло бы в этом году, в июле, исполниться тридцать...”
Софи внешне не сильно изменилась: те же зелёные глаза, та же татуировка на шее, та же красивая улыбка и тонкие белые волосы, развевающиеся на ветру, даже стиль одежды почти тот же, что и десять лет назад. Она только стала немного полнее, лицо стало более круглым, а под губой появился пирсинг. “Эх, Эми, если бы ты не умерла, -- склонилась Софи перед надгробием, -- интересно, как бы всё сложилось? Я была так на тебя зла, но со временем точно бы простила. Приходи ко мне ещё чаще, мне тебя не хватает! Прошло десять лет, а боль всё ещё не утихла. Я, как и всегда, не прощаюсь, может, мы ещё встретимся там, на небе... Ладно, мне пора, увидимся через год, а, может, я тебя навещу ещё в твой день рождения”. Софи села на колени и поцеловала землю. Она приготовилась вставать и идти по своим делам, как вдали заметила приближающийся силуэт. Черноволосая девочка в большой кофте и с кучей звенящих цепочек на груди. “Она выглядит знакомой. -- показалось Софи. -- Знаю ли её? Я помню, что встречалась с ней раза четыре в городе. Один раз она сидела напротив меня в ресторане, другой мы разминулись в метро. Может, я помню её с Эминых похорон? Может, это и есть та Саломе?”
Девочка подошла к могиле. Хотя, вблизи она показалась уже совсем зрелой девушкой: лицо у неё подтянулось, черты лица стали острее, выросла грудь, и даже запах её духов казался более взрослым, чем тогда, десять лет назад. Она смущённо посмотрела на Софи, а та, в свою очередь, переглянулась с ней.
-- Привет... -- Софи неловко сделала неизбежный первый шаг.
-- Привет, -- уверенно ответила Саломе. -- Мы же как-то знакомы, да? Только не могу понять, откуда.
-- Ты её знаешь? -- спросила Софи.
-- Она была близкой подругой того человека, которого я любила на свете больше всех.
-- Ты говоришь о Мариам?
-- Ага. А, я поняла, кто ты. Мы не знакомы лично, но я знаю тебя. Привет, Софи! Я помню, что десять лет назад у тебя были розовые волосы.
-- Да... точно. Тебя ведь Саломе, так? Видимо, мы обе были связаны с ними, но в разные периоды их жизни. Я встречалась с Эми, тебе, наверное, об этом рассказывали, но потом мне стало невыносимо от воспоминаний, и я покинула Мариам тоже, вообще связь оборвала. Думала, пройдёт время, и мы ещё пообщаемся, но увы...
-- Вот и прошло время. Только боль не утихла...
-- Так интересно, что мы, по сути, две незнакомки, но нас так много что объединяет.
-- Это точно.
-- Ты тоже часто о них думаешь? Я вот до сих пор перед сном иногда вспоминаю.
-- Ага, безбашенные рокеры “ANGELIC KISS”, как я о них сначала думала, так быстро растопили мне сердце и так и не смогли из него выйти...
-- А как у тебя вообще жизнь-то сложилась? Может, не моё дело, но мне правда интересно было бы послушать.
-- У меня завтра свадьба. Мой парень, а теперь уже муж -- добрый и безумно красивый блондин, очень стильный, богатый, и, к тому же, на голову выше меня. Мы готовимся с ним переехать в домик у озера. Я чувствую себя счастливой.
-- Поздравляю! Счастья вам, -- улыбнулась Софи.
-- А у тебя как?
-- Да вроде неплохо, работаю стилисткой, готовлю людей к съёмкам. Мне нравится своё дело. Каждый месяц на weekend гоняю в Турцию. У меня просто девушка живёт в Стамбуле, но мы семью пока не планируем: съехаться бы для начала. Вообще, есть ощущение, что внутренне я совсем не изменилась, чувствую себя на те же двадцать, вот только единственное, кажется, что я не смогу больше никого полюбить так, как тогда Мариам...
Повисла напряжённая тишина. Саломе опустила голову и ещё долго сидела, смотря в пол, и не подавала признаков жизни.
-- Эй, -- окликнула Софи. -- всё в порядке?
-- Ага, просто я... я тоже... -- дрожащим голосом произнесла Саломе.
-- Ох, -- вздохнула Софи. -- Нас с тобой так много что объединяет.
-- Ты знаешь... -- медленно, будто пересиливая себя, сказала Саломе, -- я ведь даже... ни разу не смогла произнести её имени за всё эти годы. Я еле держалась, пока не услышала эту фразу: “я не смогу больше никого...” У меня сердце разрывается. Я никому не говорила о Мариам, никогда!
Единственное, что от неё осталось, это рисунки и фотографии в старом доме, в котором я давно уже не живу. Эми я навестила сегодня в первый раз за все десять лет. Я просто хотела вычеркнуть эту часть из моей жизни, но только сейчас я поняла, только стоя у этой могилы, что это невозможно.
Софи одобрительно кивнула головой.
-- У меня было примерно то же самое. Конечно, не совсем так тяжело, как ты описываешь, но всё равно я ушла в полное отрицание, когда после разрыва с Эми я бросила всех, кто был с ней связан. Мне не хотелось их ни видеть, ни слышать. А когда Эми умерла... Боже мой, я себя чувствовала настолько мелочным человеком. Хотя, мне очень тяжело это признавать, но если бы она осталась живой, я бы скорее всего её до сих пор презирала. А вот Мариам... С ней история вышла ещё более душераздирающая.
-- Я вот только сейчас нашла в себе силы о ней поговорить. Нет, боже, как сильно я хочу о ней поговорить! Как много я копила в себе эти годы! Мариам была замечательной. Она была самым добрым и светлым человеком в моей жизни, хотя она постоянно это отрицала. Она появилась из ниоткуда, в совершенно обычный четверг накануне моего четырнадцатилетия. Она, буквально в один момент, стала для меня всем: единственной опорой, надеждой, проводником в настоящую жизнь. Она меня любила просто так и любила страшно, честно, не понимаю даже за что. Она была готова на всё ради меня. Она была моим личным героем. Мне очень жаль, что она ушла так же внезапно, как и появилась. Всей моей жизни, как мне тогда казалось, наступил конец.
-- Ты с таким теплом о ней говоришь... -- заметила Софи. -- У меня были к ней похожие чувства, правда мы, я так поняла, были знакомы намного дольше: мы дружили почти пять лет, из которых точно первые три я была в неё влюблена, как в девушку.
-- Кстати, я на самом деле до сих пор не понимаю, любила ли я её как девушку или как подругу. Хотя, уже не важно.
Софи долго и скорбно смотрела на Саломе. Молчание в этот момент было честнее любого приторного ответа.
-- Ты... -- с трудом произнесла Софи, -- говорила с ней после всего?
-- Да... -- разрывалась Саломе. -- Наверное, я была последней...
-- Мне правда хотелось бы узнать, что вообще с ней случилось. Ты не против рассказать мне?
-- Всё нормально, спрашивай.
-- Последний раз, как я с ней общалась, был тогда, на похоронах. Мы стояли рядом, помнишь, ты, я, и она. После того дня она отовсюду пропала. Я думаю, что она уехала в деревню. Это так?
-- Ты права. В тот день Мариам удалила все соцсети, контакты, выкинула телефон и уехала в родной дом. Был сильный дождь, под вечер она, вся мокрая и в слезах, ко мне пришла, попрощалась и передала записку с адресом. Она обняла меня, мою сестру и ушла. Она выглядела очень несчастной. А знаешь, она в тот момент не просто потеряла свою близкую подругу. Некоторые фанаты обвинили её в смерти Эми, называли её убийцей и желали ей умереть. Не представляю, насколько это невыносимо...
-- Да, я помню, -- ответила Софи. -- Я сама тогда читала комментарии. Я была в шоке, как же это несправедливо! Мариам никогда не смогла бы! Я хотела с ней встретиться, поговорить, но, видимо, было уже слишком поздно.
-- Я приезжала по тому адресу. Раза четыре я успела заехать, последний раз я была у неё летом, в разгар жары, мы на речке купались. Помню как вчера... Так вот, первое время мне было очень страшно за неё. Я не могла спать даже по ночам, я постоянно боялась: вдруг она что-то с собой сделала?
Софи рукой протёрла мокрые глаза.
-- Я приехала к ней спустя неделю. Как же я тряслась в этой электричке! Я вышла, от вокзала шла по по полю точно полчаса, почти до границы с Турцией. Мне казалось, что я упаду в обморок. Было очень промозгло, я топтала ногами неприятную грязь, и мои ботинки были все мокрые. Наконец, я увидела деревенские дома, я открыла записку и прочитала: деревянный дом с жёлтой крышей. Адресных табличек там не было, я петляла по улицам и думала: он или не он? По дороге меня чуть не укусила собака. Я долго ходила и вдруг как-то случайно его заметила: да, деревянный и с жёлтой крышей. Я постучалась. Я думала, что умру от страха. Я представляла, как войду в дом, а Мариам там нет. Или ещё хуже: вообще никого нет и мне даже никто не откроет. Но мне открыли. Её дед, сморщённый старик с красным лицом и редкой белой бородой, встретил меня со словами:
-- Ай, кто это пожаловал! Чего тебе, откуда ты?
Я дрожащим голосом, чуть не плача, ответила:
-- Я подруга Мариам.
-- Подруга? -- переспросил он. -- Тебя ли Саломе звать? Заходи, не стесняйся, чего такая напуганная!
После его слов у меня будто камень спал с плеч. Я ещё не видела её, но услышав голос её деда, я поняла, что Мариам жива и с ней всё в порядке. Их дом был маленьким: она с дедом спала в одной комнате на разных кроватях. На кухне пахло мёдом и какими-то травами, повсюду висели липкие ленты для мух и антикомариные спирали. Я огляделась, на радостях дёрнула ручку в их комнату, но дед меня остановил:
-- Она спит, она много работала. Тихо, не разбуди её!
Я шёпотом ответила: “Хорошо”, и теперь уже аккуратно и медленно приоткрыла дверь. Моему счастью не было предела, когда я увидела валяющуюся на диване Мариам. Она лежала на одной своей руке, а другая болталась где-то на краю, ноги её были растопырены. В комнате было жарко. Она тихо сопела во сне. Я хотела кричать от перевозбуждения, но не могла, я понимала, что ей надо хорошо отдохнуть. Когда она просыпалась, она стонала, а на улице уже вечерело и становилось холоднее. Мне было и волнительно, и страшно. Я всё думала: “Как она отреагирует? Не буду ли я мешать? А вдруг она вообще мне не рада? Но тогда зачем она мне оставила эту записку...”
Потом она открыла глаза. Мариам лежала на боку и первым, что она увидела, была я, сидящая на ковре. Она смотрела на меня удивлёнными глазами, наверное, думала, что ещё не проснулась до конца. Потом она всё поняла и сказала: “Саломе... Как я рада, что ты здесь! Я уже боялась, что ты никогда не приедешь... Иди сюда!” Я залезла под одеяло. В этой постели было так мягко, приятно и тепло! Руки Мариам были очень горячими. Она поцеловала меня в щёку и спросила, как я поживаю. Я не смогла ответить и расплакалась. Мариам всё поняла и без моих слов. Мы лежали так ещё долго, обнимались и грелись друг об друга, может час, а может и два. Мариам то проваливалась в сон, то просыпалась, поворачивалась и гладила меня по груди. Потом зашёл дед, заглянул под одеяло, прикрыл его и сказал:
-- Ну лежат как телята в моём хлеву. Пойдёмте есть! Я кашу приготовил и похлёбку.
Мы с Мариам встали и пошли на кухню. Я до сих пор помню вкус этой еды, чуть подсахарённой, но пресной пшённой каши и сильно солёного супа с кусками рыбы и морковью. После ужина мы вышли на улицу. Было темно, холодно, пели соловьи и тихо куковали самые ранние кукушки. Мариам взяла тёплый плед и накинула его на меня. Стоял аромат свежего сена и коровьего навоза. Мы прошли мимо большого сеновала и пастбищ, там водилось реально много животных, и покинули участок. Мариам предложила пойти на речку. Я сказала, что мне страшно ходить здесь в темноте. Мариам меня успокоила, взяла за руку, и мне больше было не страшно. Мы насквозь прошли всю деревню, фонарей не было, и единственными источниками света были редкие горящие окна, луна и звёзды. По дороге Мариам мне рассказывала:
-- Вот здесь жила моя лучшая подруга, она отучилась на юриста и теперь живёт в Швейцарии, а в том доме жил мой первый мальчик, здесь, в этом белом здании с большими окнами я училась, на эту площадку мы уходили, когда прогуливали уроки...
Так необычно ощущалось увидеть то место, в котором она прожила двадцать лет. Когда мы пришли, я опустила плед, чтобы было удобно сесть. Мы прислушались к журчанию реки. Она была узкой, бурной и разбивалась о большие камни. Мариам много молчала и курила. В тот день и я впервые попробовала курить.
В другой раз я приехала только через пару месяцев, когда у меня начались каникулы. Я рвалась к ней, но не могла приехать раньше: опекунша меня заперла за побег, а лишаться дома насовсем я не хотела. Хотя, я и подумывала уже сбежать и вообще к ней переехать, но тогда я вряд ли бы могла рассчитывать хоть на какое-то будущее. Я пришла поздним вечером, когда свет в доме уже затух и все готовились ко сну.
Мариам встала и с полным счастья взглядом поздоровалась со мной шёпотом. Она проводила меня на кухню, зажгла небольшую лампочку и угостила свежей хрустящей шарлоткой. Мы снова спали в одной кровати. Наутро она разбудила меня в семь, попрощалась и сказала, что уезжает на пасеку помогать деду. Я осталась одна, позавтракала оставшейся со вчерашнего кашей, смотрела телевизор, уже не помню, что смотрела точно, но вроде какую-то слащавую драму. Я была снова так счастлива, когда к обеду вернулась Мариам! Мы с ней сразу пошли работать. Работали целый день на жаре до самого заката. Я всё время была с ней и ей помогала, а иногда что-то делала сама. Мы расчищали курятник, кормили скотину, сажали овощи, кололи дрова. Как же я тогда устала, но как была счастлива! Бедная Мариам, правда, она же трудилась так каждый день, только обычно без пасеки. Я помню, как она нагнулась, чтобы подоить корову, и я заметила на её макушке первые седые корни. Тогда я немного испугалась, но прекрасно всё поняла и не заостряла на этом внимание. А как Мариам относилась к корове! Обнимала, целовала её, называла ласковыми словами! В той поездке я провела у Мариам целый месяц, и чем дольше я оставалась, тем сильнее мне не хотелось возвращаться домой.
Каждый вечер, когда заканчивали работы, мы шли гулять на площадку со стадионом около школы. Не знаю почему именно туда, возможно, потому что это было единственное освещённое фонарём место в деревне, а гулять в кромешной тьме всё-таки было страшновато. Мы разговаривали, много разговаривали и смотрели на звёзды. За эти тридцать дней я почувствовала, что Мариам постепенно становилось лучше, она как будто исцелялась, она снова стала шутить и смеяться. Мы просто болтали обо всём подряд, и часто о чём-то глубоком: пытались найти ответы в этом бездонном небе и космосе, рассуждали о любви, одиночестве и травме, смысле жизни и духовном пути. Я иногда восхищалась её мыслям, они мне казались такими мудрыми. Однажды, незадолго до того, как я уехала, она меня здорово испугала: сказала, что ни о чём не мечтает и ничего не планирует, что из деревни никуда больше не выберется, и вся её оставшаяся жизнь пройдёт в этом месте, в этом крохотном мире её детства. А я одна ещё осталась со своими, может наивными и детскими, мечтами и планами: поступить на дизайн, переехать в Европу, делать одежду, найти хорошего парня или хотя бы девушку, такую, как Мариам, завести много друзей и тусоваться каждый день... Мне показалось, что Мариам постарела за считанные месяцы, она будто забыла четыре года яркой жизни, проведённых в Тбилиси, и стала похожей на своего деда. Она даже разговаривать стала, как её дед. Странное ощущение... Как будто старая душа находилась в очень молодом теле. Но такой она стала от горя.
Я навещала её ещё в июле и августе, не настолько долго, конечно, по десять-пятнадцать дней. Так получилось, что я была рядом с ней на день рождения Эми. Она тогда не работала, дед согласился сделать всё самому. Весь день она плакала, и я вместе с ней. Под вечер мы с ней испекли пирог с сахарной посыпкой, кисленькой клюквой и сладким изюмом, Мариам достала из чердака маленькую свечу и нашла откуда-то распечатанную фотографию Эми. Она поставила эту фотографию на стол, как будто она сидит с нами, потушила свечу и сказала:
-- Вот тебе и двадцать лет. Я не думала, что всё так получится!.. -- Мариам горько заплакала. -- Ты знаешь, я никогда всерьёз не верила, что там что-то есть, но надеюсь, тебе там хорошо!
Мне было очень больно это видеть. На следующее утро Мариам впервые сама пошла в церковь и помолилась за меня и за Эми. Я очень переживала: если в июне я ещё видела в её глазах проблески надежды и обновления, то к концу лета я поняла, что восстановиться ей очень сложно, почти невозможно; она всё больше уходила в себя, всё сильнее в ней чувствовалась эта “старость”.
Мой мир был разрушен, когда в очередной раз я к ней приехала в начале сентября, перед девятым классом, а Мариам меня уже не встретила... На диване только лежал одинокий, с печальным видом, дед, а деревья в саду внезапно увяли. Знаешь, Софи, несмотря на глубокую рану на душе, которая не зажила до сих пор, и, наверное, не заживёт никогда, моя жизнь после Мариам стала намного лучше, чем до неё. Она помогла мне раскрепоститься, помогла понять, что я в этом мире не одна, что я могу быть любимой и любить сама. У меня появились друзья, новая компания. Конечно, таких, как Мариам больше не было и не будет, но я могла назвать себя счастливой. И могу до сих пор.
Софи внимательно слушала Саломе и не перебила её ни разу. Этот рассказ очень сильно растрогал Софи.
-- Спасибо... -- сказала она, когда Саломе замолчала. -- Я... теперь поняла, почему на похоронах Мариам с таким трепетом мне рассказывала о тебе. Человек с таким сердцем -- это настоящее золото.
-- Думаю, у нас обеих золотые сердца, -- заметила Саломе.
-- Да, наверное... -- смущённо ответила Софи и посмотрела на свои руки.
-- Теперь, когда я поведала тебе всю свою историю, приходи ко мне на свадьбу завтра.
-- А ты приходи ко мне на съёмки, когда-нибудь.
Мариам и Саломе обменялись контактами и разошлись до следующего дня. А красивое надгробие из белого мрамора так и осталось навечно одиноко стоящим на сырой земле.