Между нами

|6 глава|

Мы переместились из разгромленной комнаты, я не могла больше находиться среди обломков пластика. Они напоминали мне о том, кем я становлюсь, когда камера выключается.

Я сидела на высоком барном стуле, вцепившись пальцами в край столешницы. Мои руки всё ещё заметно дрожали, а в груди поселился холод, который не могли прогнать даже его объятия. Ростик двигался по моей кухне так уверенно, будто он здесь жил, что по большей так и является. Он не зажигал верхний свет, оставив только неяркую подсветку над рабочей зоной, которая бросала на его лицо тени.

Я наблюдала за тем, как он открыл верхний шкафчик. Он точно знал, где я прячу ту самую бутылку. «Ягерь», который я купила полгода назад, но так и не решилась открыть в одиночку.

Раздался сухой звук открывающейся пробки. В полумраке кухни он прозвучал как выстрел стартового пистолета. Ростик достал два тяжелых стакана с толстым дном. Я слышала, как стекло звякнуло о камень столешницы.

Затем звук льющейся жидкости, золотистый поток заполнил стаканы. Запах алкоголя мгновенно заполнил пространство между нами.

Ростик подошел ко мне, он не улыбался, его лицо было спокойным, почти торжественным, но в глубине глаз плясали искры, которые я видела редко.

Он пододвинул стакан ко мне по гладкой поверхности стола.
– Пей, – коротко бросил он.

Это не было просьбой, скорее всего это был приказ. Я посмотрела на него, пытаясь найти в его взгляде привычную мягкость, но наткнулась на стену.

Я взяла стакан и поднесла его к губам, вдыхая резкий, обжигающий аромат. Первый глоток прошел сквозь горло раскаленной лавой. Я поморщилась, чувствуя, как виски обжигает пищевод и тяжелым грузом падает в пустой желудок. Огонь мгновенно начал распространяться по венам, достигая кончиков пальцев.

– Еще? – сказал он, не отводя взгляда. Его собственный стакан оставался нетронутым в его руке. Он следил за каждым моим глотком, за тем, как расширяются мои зрачки и как на скулах проступает едва заметный румянец.

Я сделала еще один крупный глоток. Горечь на языке сменилась странным травяным послевкусием. Холод внутри начал медленно отступать, сменяясь вязкой, приятной тяжестью. Мысли, которые еще десять минут назад метались в голове ранеными птицами, начали замедляться, увязая в золотистом сиропе алкоголя.

Ростик молча долил мне еще. Жидкость в стакане поднялась почти до краев.
– Пей, Ева, отдохни.

Я посмотрела на него сквозь призму стекла. Его силуэт немного размывался, становясь мягче.

– Ты меня спаиваешь, – мой голос прозвучал тише, чем я планировала. В нем не было обвинения, констатация факта. Я понимала, что он делает, и, что самое страшное, я была ему за это благодарна.

– Да, – просто ответил он.

Он наконец поднял свой стакан и сделал долгий, уверенный глоток. Я увидела, как дернулся его кадык. Он пил так, будто это была обычная вода, но я знала, что он чувствует тот же огонь, что и я.

– Зачем? – спросила я, вертя стакан в руках. Лед, который он бросил туда секунду назад, тихо звякал о стенки. – Зачем тебе это нужно? Чтобы я стала еще более жалкой? Чтобы я завтра проснулась и не помнила, как плакала у тебя на плече?

Ростик поставил свой стакан на стол и сделал шаг ко мне. Теперь он стоял так близко, что я чувствовала жар его тела.

– Чтобы ты отдохнула, разве тебе не нужно это?

Я повиновалась. Последний глоток был самым тяжелым и самым сладким. Алкоголь ударил в голову мягкой кувалдой. Мир вокруг качнулся, резкость исчезла, оставив только тепло и этот странный, пугающий и одновременно манящий блеск в его глазах.

Я поставила пустой стакан. Звук получился слишком громким.

– Ты ведь знаешь, что это плохо закончится, – прошептала я, чувствуя, как язык становится слегка непослушным.

– Плохо, это когда ты разъебываешь клавиатуры, – отрезал он, наливая нам по третьей. – А сегодня мы просто будем честными, ты сама этого хотела.

Я посмотрела на бутылку, которая опустела уже на треть. Я знала, что завтра буду ненавидеть этот вечер. Но сейчас, под пристальным взглядом человека, который видел меня в самом моем худшем состоянии и не ушел, мне было плевать.

Алкоголь подействовал мягко, но беспощадно: он не отключил мои мысли, а просто лишил их острых углов. Весь тот колючий страх, весь стыд за устроенный в комнате погром теперь казались притупленными.

Я смотрела на свои пальцы, сжимающие холодное стекло. На костяшках правой руки темнела тонкая полоска подсохшей крови: след от встречи с клавиатурой. Странно, но боли я почти не чувствовала. Только тепло, которое медленно поднималось от груди к горлу, развязывая язык и заставляя защитные барьеры, которые я так долго выстраивала, рушиться один за другим.

Ростик сидел напротив меня на соседнем барном стуле, он не крутил стакан, а смотрел на меня. В этом взгляде я была голой.

– Не хочу больше стримить, – тихо сказала я, и мой голос показался мне непривычно хриплым в сонной тишине квартиры.

Ростик слегка наклонил голову, безмолвно призывая меня продолжать. Ему не нужно было подталкивать меня словами.

– Я сегодня сидела перед камерой и чувствовала, что мне стоит прекратить, хотя бы на время, – я горько усмехнулась, сделав крошечный глоток. Виски больше не обжигал, он казался привычным, как вода. – Меня ведь никто не видит.

Я замолчала, пытаясь сглотнуть тяжелый ком, мгновенно образовавшийся в горле. Мысль, которую я так долго гнала от себя, наконец обрела словесную форму, и от этого стало почти больно.

– На стримах я просто фрик, – продолжила я, глядя в темноту за окном, где Москва сверкала миллионами безразличных огней. – Им весело, а все это из-за чего? Ради просмотров.

Я перевела взгляд на Ростика. Он слушал меня так внимательно, словно от каждого моего слова зависела его жизнь. В его глазах не было жалости, только глубокое, разделенное со мной понимание.

– Самое хуево это то, что.. – мой голос дрогнул, – Не знаю.. Меня никто не видит.

Я договорила и закрыла глаза, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. Я не хотела плакать. Терпеть не могла слабость. Но сейчас, когда все фильтры были сорваны, сдерживать это было выше моих сил.

– Я знаю, – тихо произнес Ростик.

Два слова. В них не было банального утешения, но в них было столько веса, что мне показалось, будто он физически забрал у меня половину моей тяжести. Он действительно знал.

Я открыла глаза и посмотрела на него сквозь пелену слез. Алкоголь размывал очертания его лица, но его глаза оставались неестественно четкими. Внутри меня поднялась ответная, эгоистичная, собственническая, пьяная потребность заглянуть за его собственный фасад.

— А тебя? — спросила я, подавшись немного вперед. Расстояние между нашими лицами сократилось до опасно го минимума. Я чувствовала тепло его дыхания. – Тебя кто видит, Ростик?

Ростик замер. Он медленно поставил свой стакан на столешницу. Я видела, как напряглись его плечи под плотной тканью черной толстовки. Наступила тишина. Эта пауза длилась целую вечность, и с каждой секундой воздух между нами становился всё более горячим, почти осязаемым.

– Ты, – тихо сказал он.

Этот короткий ответ ударил меня прямо в грудь, выбивая остатки воздуха. Его голос не дрожал, но в нем было столько неприкрытой, пугающей искренности, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня так, будто совершал прыжок с обрыва и причем без страховки, без единого шанса повернуть назад.

Мы смотрели друг на друга.

В этой тишине всё, что мы когда-то знали друг о друге: наши общие шутки, десять лет подколов, сотни часов совместных игр и тысячи выпитых энергетиков, было началом стремительно обесцениваться, превращаясь в прах перед лицом этой новой, пугающей искренности.

Я смотрела на Ростислава и не узнавала его.

Моё сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Виски в моей крови превратился в жидкий огонь, который больше не туманил мозг, а, наоборот, обострил все чувства до предела. Я видела каждую крошечную деталь: как подрагивает его тень на кухонной стене, как расширены его зрачки, делая глаза почти черными, как сбилось его дыхание.

Ростик медленно, словно давая мне время сбежать, оттолкнуться или закричать, поднял руку. Его длинные, тонкие пальцы, привыкшие к клавиатуре и мышке, на мгновение зависли в воздухе между нами. Я замерла.

Он коснулся моей щеки.

Его рука была горячей. Это прикосновение было невесомым, почти призрачным, но меня прошибло током от макушки до кончиков пальцев. Я не отстранилась. Наоборот, я невольно подалась навстречу его ладони, как замерзающий человек тянется к слабому угольку.

Его большой палец медленно, мучительно нежно провел по моей скуле, стирая след от слезы, который я не успела смахнуть. Это было так правильно и так неправильно одновременно, что у меня перехватило дыхание. Каждое нервное окончание на моем лице, казалось, взорвалось мириадами искр.

– Ева... – его голос прозвучал как надломленный шепот, в котором было столько невысказанного страдания и жажды, что у меня защемило в груди.

Он осторожно завел за ухо прядь моих волос, которая выбилась из растрепанного хвоста. Его пальцы задержались на моей шее, прямо там, где пульсировала вена. Я чувствовала, как его рука немного дрожит.

Я закрыла глаза.

– М-м-м? – выдохнула я, почти не слыша собственного голоса. Моё тело стало податливым, как теплый воск.

– Не говори ничего, — прошептал он, и я почувствовала его дыхание на своих губах.

Я подчинилась. Слова были лишними. Весь наш словарный запас, вся наша ирония и сарказм были лишь способами не подпускать друг друга слишком близко. Но сейчас, когда его ладонь бережно обхватила мой затылок, притягивая чуть ближе, защищаться стало нечем. Физическое напряжение между нами достигло того пика, когда воздух начинает вибрировать. Это было похоже на томительное ожидание перед прыжком с огромной высоты: страх, смешанный с диким, первобытным восторгом.

Мир сузился до точки касания наших тел. Я чувствовала жар, исходящий от него, и понимала, что обратного пути нет. Десять лет дружбы только что сгорели.

Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. Ростислав смотрел на меня с такой невыносимой концентрацией, будто я была единственным источником света.

Ростик медленно наклонился вперед. Расстояние в несколько сантиметров казалось бесконечным и ничтожным одновременно. Я видела каждую крошечную деталь: крошечный шрам у него над бровью, тень от его ресниц, то, как его губы едва заметно приоткрылись.

В этот последний осознанный момент я подумала о том, что завтра всё изменится. Завтра нам придется как-то смотреть друг другу в глаза, как-то выходить в эфир, как-то продолжать жить. Но эта мысль промелькнула и исчезла, сгорев в яркой вспышке настоящего. Будущего не существовало. Прошлого тоже. Была только эта секунда, этот вдох и этот человек, который видел меня настоящую.

Он коснулся моих губ своими, сначала осторожно, пробуя на вкус, словно всё еще боясь, что я оттолкну его. Но когда я ответила, запустив пальцы в его волосы и притянув его к себе с той самой яростью, с которой я разбивала клавиатуру час назад, всё окончательно рухнуло.

Это не было похоже на романтическую сцену из кино. В этом поцелуе была вся наша десятилетняя недосказанность, вся злость, вся нежность, весь страх и вся та любовь, которую мы так долго и так глупо называли дружбой.

Его рука переместилась на мою талию, прижимая меня к себе так сильно, что я почувствовала ритм его сердца, которое в точности повторяло мой собственный пульс.

Стакан на краю стола покачнулся, когда мы случайно задели его, и виски выплеснулся на столешницу, оставляя темное пятно, но мы этого не заметили. Телефон в кармане его толстовки начал вибрировать, но было не до этого.

Ростик потянул меня на себя, увлекая прочь от барных стульев.