32.
Утро на Санторини началось не с привычного стука медицинских инструментов, а с ослепительного солнечного света, отражавшегося от белоснежных стен и лазурной глади моря. Лиён проснулась первой. Впервые за много недель она не чувствовала той давящей тяжести в теле.
Чимин и Чонгук спали там же, где уснули ночью: Чимин, склонив голову на подлокотник её кресла, и Чонгук, устроившийся на полу, прислонившись спиной к ножкам кровати. Лиён осторожно пошевелилась, наблюдая за лицами любимых мужчин. У Чонгука во сне было такое безмятежное выражение, будто он снова маленький мальчик, а у Чимина — легкая улыбка, словно ему снилось что-то доброе. Она тихонько протянула руку и, преодолевая слабость, коснулась волос Чимина. Тот мгновенно вздрогнул и проснулся
Чимин:Лиён? Что? Что случилось? Тебе плохо?
Лиён:Нет, Чим. Мне хорошо. Просто... посмотри.
Она указала рукой на окно, где просыпалось море. Чимин замер, проследив за её взглядом, а затем повернулся к ней. В его глазах отражалось столько облегчения, что он не выдержал и прижался лбом к её ладони.
Чимин: Ты не представляешь, как я боялся открывать глаза...
Чонгук проснулся от их голосов и тут же вскочил, мгновенно включая режим «заботливого брата».
Чонгук: Доброе утро! Как самочувствие? Я видел, что сегодня утром должны привезти свежую клубнику и греческий йогурт.
Он начал суетиться, расставляя на веранде завтрак, который приготовили для них приглашенные повара виллы. Чимин же не отходил от Лиён, бережно помогая ей пересесть на мягкие подушки на террасе.После завтрака Чимин предложил выйти к небольшому бассейну на террасе. Они сидели втроем, наслаждаясь тишиной. Чимин расплел свои длинные волосы, и они мягкими волнами рассыпались по плечам. Он взял расческу и начал медленно, осторожно расчесывать короткие волосы Лиён, которые после всех процедур стали совсем мягкими и пушистыми.
Чимин:твоя стрижка пикси мне нравится всё больше. Она делает тебя такой... беззащитной и сильной одновременно. Настоящий эльф.
Лиён:А ты всё еще Рапунцель. Как ты справляешься с такой длиной в такую жару?
Чимин:Ради тебя я готов носить даже платье, если попросишь.
Чонгук наблюдал за ними, чувствуя, как внутри, где долгое время жил холодный страх, начинает таять лёд. Он знал, что впереди еще долгие месяцы лечения, что борьба не закончена, но сегодня... сегодня они были победителями. Они украли у болезни один идеальный день, и этот день стоил всего.
Чонгук:Так, господа, хватит сентиментальностей. Кто готов к прогулке по берегу? Я обещаю найти самые красивые камни для коллекции Лиён.
Лиён:Мы готовы. К чему угодно.
И в этот момент, под греческим солнцем, они снова стали теми, кем были всегда — не звездами, не пациентами, а семьей, у которой есть всё самое важное: они сами и их общая вера в то, что рассвет, который они встречают сегодня — это только начало
Идиллия Санторини, этот островок спокойствия и веры в чудо, оказалась лишь временной передышкой. Организм Лиён, измотанный борьбой, не выдержал резкого перепада давления и накопившейся усталости.Вечер начался как обычно: они сидели на террасе, любуясь закатом. Лиён что-то рассказывала, её голос был слабым, но ясным. Внезапно она осеклась. Её взгляд стал расфокусированным, дыхание — судорожным, а руки, сжимавшие край кресла, безжизненно соскользнули вниз. Она не успела даже вскрикнуть, просто начала медленно сползать на пол.
Чимин:Лиён! Чаги, посмотри на меня!
Он подхватил её на руки, прежде чем она коснулась камней. Она была пугающе легкой, почти невесомой, а её лицо в свете гаснущего солнца казалось фарфоровым. Чонгук, бросивший все дела, уже бежал к ним, срывая с вешалки ключи от машины.
Чонгук:В машину! Быстрее, хён! В местную клинику, там есть оборудование!
Дорога до больницы показалась вечностью. В приемном покое Чимин не выпускал её из рук, пока врачи не переложили её на каталку. Когда двери реанимации со звоном захлопнулись, отрезая его от жены, Чимин просто сполз по стене вниз.Его накрыло. Весь тот контроль, который он держал в себе недели, все те улыбки, которые он дарил ей, чтобы она не видела его страха — всё это взорвалось.
Чимин: Это моя вина... Я привез её сюда... Я думал, это поможет! Я убиваю её!
Он начал бить кулаками по холодной больничной стене. Чонгук, который всегда был «щитом», в этот раз не мог подойти. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к дверному проему, и его собственные плечи мелко дрожали. Он видел, как его брат — человек, который всегда был символом стойкости — просто рассыпается на куски.
Чимин: (срываясь на крик, переходящий в рыдания) Ты видел её лицо?! Она перестала дышать у меня на руках! Чонгук, я не могу... я не могу дышать, если она не дышит!
Он схватился за волосы, пытаясь унять неистовую дрожь в руках. Слезы, которые он так долго прятал, текли градом, размазывая остатки макияжа, который он не успел смыть после дня на солнце. Он выглядел как человек, у которого отобрали смысл жизни.
Чонгук :(подходя и крепко обнимая брата, несмотря на его сопротивление) Хён, успокойся! Ты должен быть сильным! Слышишь? Она борется там, а ты должен бороться здесь! Не смей сдаваться!
Чимин:(вцепляясь в куртку Чонгука, задыхаясь от рыданий) Я больше не могу... Я просто хочу, чтобы она открыла глаза. Я отдам всё... все наши концерты, все награды, всю свою жизнь... пусть только она вернется...
Они стояли в этом коридоре — два самых известных парня на планете, — обнявшись и рыдая, как дети, в окружении равнодушных белых стен. В этот момент не было никакой славы, никаких фанатов, никаких миллионов долларов. Была только одна маленькая палата за стеклом и невыносимый страх, что они больше никогда не услышат её смех.Чимин закрыл лицо руками, пытаясь заглушить всхлипы. Он чувствовал, как внутри него умирает что-то очень важное. Единственное, что его держало — это рука Чонгука на его плече, которая не давала ему упасть окончательно. Они стояли так долго, в ожидании врача, молясь — каждый по-своему — лишь об одном чуде.
Чимин:Пожалуйста... только не сегодня. Только не она.
Часы в коридоре клиники тянулись, как расплавленный свинец. Когда двери реанимации наконец открылись, врач не произнес ни слова. Он просто посмотрел на них глазами, полными тяжелой, профессиональной скорби, и покачал головой.
Лиён не стало. Она ушла тихо, так и не выйдя из той глубокой комы, в которую погрузилась в машине. Она не успела увидеть закат следующего дня, не успела дослушать песню, которую ей пели они.В палате стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь гулом медицинских приборов, которые теперь были бесполезны. Чимин подошел к её кровати. Его движения были механическими, словно он был куклой, у которой оборвались нити. Он взял её за руку — уже холодную, лишенную того тепла, которое он так отчаянно пытался сохранить.
Чимин:вот и всё, да? Ты просто решила уйти... не дождавшись нас.
Он прижался лбом к её щеке, и в этот момент плотина внутри него рухнула. Это был не крик, это был глухой, утробный вой человека, у которого вырвали сердце. Он рухнул на колени у кровати, обхватывая её безжизненное тело руками.Чонгук стоял у двери, вцепившись в косяк так, что дерево хрустело. Его лицо превратилось в каменную маску, по которой бесконечным потоком текли слёзы. Он подошел к брату и, не говоря ни слова, опустился рядом, крепко обняв его за плечи.
Чимин:Чонгук... как я буду без неё? Как... как мне теперь дышать? Она была моей жизнью. Она была всем, что у меня было настоящего!
Двое мужчин, которые еще вчера были готовы бросить вызов миру, теперь сидели на холодном больничном полу, обнявшись, и сотрясались от рыданий, которые никто и ничто не могло утешить.Сеул встретил их дождем. Это был тот самый серый, бесконечный дождь, который словно оплакивал то, что они привезли обратно — не ту Лиён, которая улетала навстречу мечте, а холодную урну, которую Чимин прижимал к груди так, будто это было самое хрупкое сокровище на земле.Похороны прошли в узком кругу. Скромная церемония на склоне холма, откуда был виден весь город, который они так любили. Цветы — белые лилии, её любимые — усыпали землю. Чимин стоял неподвижно, не реагируя на холодный ветер, пронизывающий до костей.Когда пришло время прощаться, он подошел к месту упокоения последним. Он положил на могилу маленький серебряный кулон — тот самый, который он подарил ей в день их свадьбы. Его пальцы дрожали, когда он проводил ими по надгробной плите.
Чимин:Ты нашла свой покой, чаги. Ты больше не чувствуешь боли. А я... я научусь жить с этой пустотой. Обещаю, я буду приходить к тебе каждый раз, когда мне будет трудно. Спи спокойно, моя Рапунцель. Ты всегда будешь в моем сердце.
Чонгук положил руку ему на плечо, и они долго стояли под дождем, два брата, навсегда связанных этой потерей. Они знали: жизнь продолжается, но для них мир навсегда изменился. Они оставили часть своей души там, под холодным сеульским дождем, вместе с той, кто научила их любить так сильно, что теперь эта любовь стала их самым большим проклятием и единственным смыслом существования.