project "Kate"

В глубине души Кейт всегда мечтала о простой, нормальной жизни. Она представляла, как живёт в уютной квартире, заводит котёнка и ходит в колледж. В её мечтах были встречи с подругами на уикендах, болтовня о парнях и последних трендах. Но жизнь распорядилась иначе, безжалостно перечеркнув эти планы.

Реальность обрушилась на неё в десять лет, когда Академия стала её тюрьмой, а каждый день — болезненной экзекуцией. И если бы Кейт когда-нибудь оказалась в кабинете психолога, специалист наверняка объяснил бы ей, что этот неиссякаемый оптимизм и вечные шутки — не врождённая черта характера. А неконгруэнтный аффект — защитный механизм, попытка с помощью юмора отгородиться от пережитого ужаса.

Кэт и была обычной. Её тайные радости — это простые человеческие вещи. В плейлисте на повторе стояли «Backstreet Boys», а строчка «I Want It That Way» (я хочу, чтобы все было именно так) была её личной мантрой. В рюкзаке всегда можно было найти заначку из шоколадных батончиков: приторно-сладких «Almond Joy»(миндальная радость) и хрустящих «Butterfinger», которые она прятала от инструкторов. А по вечерам, когда удавалось выкроить время, Кэт пересматривала ситкомы, и в частности «Спасённых звонком». Её сердце без сомнений принадлежало Джонатану Энджелу в роли Ди — простому парню, который жил жизнью полной противоположности всему, что окружало Кейт.

В жизни Кэтлин было слишком много ненавистных, травмирующих воспоминаний. Стоило им всплыть в памяти, как на глаза наворачивались непрошеные слёзы, а сердце сдавливало тисками. Кошмары Академии не отпускали её и во сне, заставляя почти каждую ночь просыпаться с мокрыми от слёз щеками. И вот, когда ей казалось, что она уже привыкла к этой боли, судьба уже занесла руку для нового удара.

Кейт в Берлине и скоро концерт в Нойшванштайне. Это было то самое отложенное наказание Пирса, за ее неповиновение, за ее слабость. Кэт сжала кулаки. «Унизительно», — билось в висках. Кейт ненавидела Германию, ненавидела свое прошлое, ненавидела балет. Каждое это слово, было точно наждачная бумага по оголённым нервам.

 Балет. Это слово было особенным, синонимом слова пытка. Каждое па-де-бурре, каждый взмах руки ощущался, как падение с велосипеда на полной скорости — лицом в гравий. Или, как если бы её заставили бежать марафон на сломанных ногах.

Но Кейт должна, обязана выйти на сцену, как клоун на эшафот. Ей предстояло не танцевать, а заново переживать ужасающие моменты своей жизни под музыку, которая была ей ненавистна и развлекать тех, кого она презирала больше всего.

«Недовольные балерины. Пуанты. Кровь. Станки. Пачки. Боль. Голод. Ненавижу… Ненавижу всеми фибрами своей души. Репетиции три раза в день», — прочла она в расписание, — «волшебно! Убивать проще, чем танцевать этот чертов балет!». Она стояла в коридоре Академии, рассматривая стенды с информацией, и тут взгляд метнулся на противоположную стену с портретами, там она увидела «его», ее личного линчевателя, дьявола.

На стене висел портрет мужчины. «Его» портрет, Кейт сжала челюсть, почти до хруста собственных зубов. «Герр Шмидт…» — мысленно повторила она, и тут же ладони вспотели, а дыхание участилось. Имя звучало как проклятие, оно пробуждало ненависть? Да. Но и страх — сильный, настоящий, невероятно настоящий.

Он был красив, с лицом, которое могло бы украшать афиши балета, если бы не взгляд и карьера убийцы:

Бледная, матовая кожа. Чёткие, резкие черты лица: высокий лоб, прямой нос с едва заметной горбинкой, волевые скулы и жёсткая линия подбородка. Тёмные брови сходились над переносицей, когда он хмурился, — и тогда лицо становилось по‑настоящему пугающим.

Короткие пепельно‑русые волосы всегда были зачёсаны назад — ни одной выбившейся пряди. В уголках рта — две глубокие складки, следы давно забытой усмешки. Улыбка редкая, механическая: губы растягивались ровно настолько, чтобы показать ровные белые зубы, — но в этом никогда не была даже намека на тепло.

Атлетичная фигура без лишней массы: широкие плечи, узкие бёдра, длинные руки с жилистыми предплечьями и тонкими пальцами — точно пианиста, но с мозолями от оружия, а не клавиш. Осанка военная, движения экономные, точные: ни одного лишнего жеста, ни одного случайного перемещения.

Одевался он всегда просто, но элегантно: чёрная водолазка, или белая рубашка, тёмные брюки, пиджак, крепкие кожаные туфли. На левом запястье, он всегда носил — массивные часы с матовым циферблатом и кожаные перчатки, всегда в любое время года и погоду. Их Кейт ненавидела больше всего.

Ну и конечно его глаза — стальные, серо‑зеленые, холодные, неподвижные, как у хищника. Взгляд не скользил — он целился, фиксировал, оценивал уязвимые точки. В нём был лишь хладнокровный расчёт.

Зал для занятий холодный, строгий — высокие зеркала в тёмных рамах, голые стены, паркет, отполированный до блеска тысячами шагов. Кейт с туго стянутыми в пучок волосами и дрожащими от напряжения мышцами, стояла в третьей позиции. Её пальцы на ногах уже ныли от бесконечных плие и релеве, а спина горела. Герр Шмидт, не знающим снисхождения, ходил вдоль линии учениц как часовой. Его туфли глухо стучали по полу:

— Fertig? (готовы?), — резко бросил он. — Он подошёл к Кейт, схватил за плечо и рывком выпрямил её спину, — ты не бревно Fräulein, но и не тряпка! Где осанка? Где сила? Schönheit ohne Kraft ist nichts! (красота без силы — ничто!)

Одна из девушек сбилась с ритма — её стопа скользнула на паркете. Герр Шмидт мгновенно оказался рядом. Хлопок — он ударил её по бедру жёстким ребром ладони:

—Fehler sind unverzeihlich! (Ошибки непростительны!) Ты должна чувствовать движение vorher, (до того, как оно случится) как в бою. — Он отошёл, окинул взглядом строй, — балет — это не танцы под музыку. Балет — это война с собственным телом. Каждый подъём на полупальцы — атака. Каждый поворот — уклонение. Eins, zwei, drei, vier! (один!, два!, три!, четыре!) Плие!

Девушки опустились в низкий плие, держа спины прямыми, колени широко раздвинутыми. Кейт чувствовала, как дрожат ноги, как пот стекал по лицу:

—Выше! — рявкнул Шмидт. — Höher! (выше!) Не опускать плечи! Я сказал голову выше! Kopf hoch! (голова выше!) Ты, — он посмотрел на Кейт, — смотри вперёд, не в пол! Ты Scheiße (блять) не ищешь потерянную монету! — Он сделал шаг к ней, схватил за подбородок, заставляя поднять голову, — в бою ты нет права на слабость или ошибку. Иначе тебя убьют! В балете — тоже. Disziplin über alles. (дисциплина превыше всего.)

Внезапно он хлопнул в ладоши:

—Genug! (стоп!) Хватит. Теперь — бой.

Ученицы переглянулись, они отошли к стенам, освобождая центр зала. Шмидт достал из угла маты:

—Paarweise! (по парам!) Отработка уклонов и контратак. Помните: гибкость балета — это скорость в бою. Сила балета — это мощь удара. Angriff! (атака!)

Кейт встала напротив другой девушки. Тотчас же Шмидт оказался рядом, он с силой ударил ее по ноге:

—Не так! Füße schulternbreit! (ноги на ширине плеч!). Колени согнуты. Blick nach vorn! (взгляд вперёд!). Что ты трясешься, как шлюха на шесте. Ты выживаешь. — Он показал короткий, резкий удар ладонью по плечу, — уклон. Разворот. Контратака. Euch kann man beim Laufen die Schuhe besohlen!(что вы плететесь, как мухи сонные!) Noch einmal! (ещё раз!). Быстрее!

Движения стали резче. Уклоны — острее. Удары — жёстче. Кейт чувствовала, как горят мышцы, как перехватывает дыхание. Но она не смела остановиться. Шмидт ходил между парами, исправляя ошибки — то рывком поставит руку, то хлопнет по спине за сгорбленные плечи. Его голос звучал, точно приказ:

—Stärke! Schnelligkeit! Disziplin! (сила!, скорость!, дисциплина!)

Когда занятие закончилось, девушки стояли, тяжело дыша, с покрасневшими лицами и дрожащими руками. Шмидт окинул их взглядом — чуть менее жёстким, чем до этого:

—Nicht schlecht. Aber könnte besser sein. (неплохо. но может быть лучше). Morgen früher. (завтра — раньше.) Сделаем больше.

Кейт перевела взгляд, стараясь унять дрожь в пальцах, от самого безобидного воспоминания о «нем».

Запах пота, старой смазанной древесиной и страхом врезался в нос. Узкие окна едва пропускали серый дневной свет, словно плотная дымка застилала стёкла, а небо нависло низко над городом. Между балеринами — прелестными, но холодными — царила ненависть. Их взгляды полня неприязнью, шепот за спиной точно острый нож, а каждый взмах руки — нечто большее, чем просто движение в танце. В этом коллективе все боролись за место под солнцем, и за ничтожную часть внимания публики, они были готовы разорвать друг друга. Девушки стояли у станков — вытянутые, как по струнке, в одинаковых чёрных купальниках и выбеленных пуантах. Никто не смел улыбнуться.

Тонкая рука Кейт едва касалась холодного дерева, пальцы побелели. Девушка слышала потрескивание паркета, чьи-то судорожные вдохи, и ощущала давление — любое неверное движение будет подмечено и преобразовано в наказание. Все здесь не скрывали взаимного отвращения — за стройную талию, за выгнутое колено, за чуть более теплый взгляд преподавателя.

Ночные кошмары терзали девушку ежедневно. Страх быть раскрытой перед Пирсом, давление со стороны Рамлоу — с каждым разом всё более невыполнимые, задания Щ.И.Т.а, и правда о Зимнем Солдате — точнее, о Баки Барнсе. Осознание, что именно её истерика запустила цепь событий, приведших к новой "процедуре", жгло изнутри, как раскалённый металл.

И все это под соусом балета. Самой страшной части ее жизни. Кейт никогда не испытывала такого страха перед Пирсом, как в те минуты, когда приходилось стоять перед «ним» на уроках танца. «Он» превращал каждое движение в испытание, каждый взгляд — в угрозу.

Эти образы преследовали её не только во снах — они просачивались в дневные мысли, отравляя жизнь. Глядя в зеркало, Кейт не узнавала себя: перед ней стоял призрак — прозрачный, измождённый. Тёмные круги залегли под глазами, кожа приобрела сероватый оттенок.  

Чтобы хоть как‑то унять страх и заглушить непрекращающийся гул тревоги в голове, Кейт курила — по несколько пачек Lucky Strike в день. Сигарету за сигаретой: дым становился её временным убежищем. Но облегчение было иллюзорным — оно рассеивалось вместе с дымом, оставляя после лишь пустоту и острое чувство безысходности.

Внезапно всё вокруг Кэт стало мутным и приглушённым. Девушка ускользнула в свои мысли, где ненавистный балетный класс растворился в тумане — сцена, Кэт одна, все окутано тишиной, тусклые пятна света едва угадывались на занавесе. Огромная площадка казалась чёрной пастью, поглощающей все вокруг. Кейт в белом, хрупкое тело в пуантах, которые некогда были ослепительно чистыми.

Скрип половиц, дрожащий вдох, девушка сделал первый па, но тело с самого начала не слушалось. Судорога в боку, резкая боль в стопе. Вместо изящества — лихорадочная попытка удержать равновесие. Тьма вокруг давила, и казалось, что кто-то наблюдает — кто-то безликий, холодный. Кто-то, способный убить.

Руки отдавали мелкой дрожью, дыхание сбивалось раз за разом, время оборота — всё вращалось в голове, подкатывал легкий приступ тошноты, тело подводило, на глазах появились слезы, Кейт обессиленно упала на колени. Но мгновенно поднялась. Острое жжение охватило пальцы ног, при подъёме, — пуанты были словно оковы, сквозь которые начали проступать алые пятна. Пунцовые капли растекались по бледной коже, медленно окрашивая ткань и оставляя кровавые узоры от каждого движения на полу.

Кейт слышала собственные всхлипы сквозь приглушённую музыку — горькие, беззвучные слёзы стекали по истощенным щекам девушки. Голова кружилась от слабости и боли, но музыка не умолкала издеваясь. Судорожно поднимаясь после каждого падания, она вновь и вновь повторяла па, каждое движение отдавалось в теле новой вспышкой боли. Сцену заливали длинные тени, перекликающиеся с тёмно-багровыми разводами на лентах пуант.

Кэт неосознанно продолжала — потому что иначе нельзя, иначе хуже, иначе конец. Сухие губы на бледном лице, потрескались и дрожали. Колени страшно тряслись, сердце готовилось выпрыгнуть из груди, но Кэтлин раз за разом поднималась и вновь падала, не в силах остановить эту карусель боли и отчаяния. Зал по-прежнему пуст. Танец продолжался. Только кровь, слёзы и безысходность на рубиновой сцене.

Кэт пришла в себя от раскатистого голоса:

— Ты! Что ты себе позволяешь Frau? Здесь, на моём уроке, нет места зевакам! — Резко, почти злобно, выкрикнула преподавательница.

Кейт открыла глаза и перевела взгляд на женщину. В зале наступила удушающая тишина, только девушка слышала, как сердце стучит где-то в горле. Все взгляды впились в неё, они были полны злорадства. Преподавательница подошла ближе. В её сжатых пальцах кнутовище плётки:

— Если ты пришла танцевать — танцуй идеально, иначе пошла прочь из этого зал! Ещё раз — и ты уходишь, поняла меня?! — Кейт опустила глаза в пол и прикусила губу до крови, выпрямилась и встала в первую позицию. Атмосфера давила, становясь почти осязаемой — как мокрое покрывало на плечах.

Кэт с силой удерживала слёзы, она по-настоящему ломалась и не могла это остановить. За зеркальными стенами зал казался клеткой, из которой не выбраться — ни силой ног, ни силой мечты. Балет — не искусство, а битва, где победой становится каждый прожитый день до конца репетиции.

Прошёл почти месяц с тех пор, как Кейт отправили в «ссылку» — где каждый день был расписан по минутам, а каждое движение выверено до градуса. Месяц без воли, без выбора, без права на слабость. И — что оказалось едва ли не тяжелее всего — месяц полной изоляции.

За это время Кейт не смогла связаться с Щ.И.Т.ом ни единым способом, как и они с ней. Ни зашифрованных сообщений, ни коротких звонков, ни даже намёков на весточку извне. Ей не разрешалось пользоваться любым средствами связи. Академия была изолирована: ни писем, ни телевизора, ни радио — ничего. Она не знала, что происходит в Вашингтоне, запущен ли проект «Озарение», какие решения принимаются, какие операции выполняются. Не знала, как Баки, как Нат и Стив.

Она стояла у зеркала в раздевалке, глядя на своё отражение, и не узнавала себя — она больше не была агентом, не была дочерью Пирса, не была даже Кейт. Она стала тенью, марионеткой в пачке, чьи движения диктовались извне.

Сегодня — концерт. Первое выступление с момента её прибытия. Весь месяц её гоняли по программе, заставляя отрабатывать каждое движение до автоматизма. Кейт поправила купальник на плече, провела рукой по волосам, собранным в тугой пучок. Пальцы дрожали. Не от волнения — от усталости, от опустошения, от ощущения, что она больше не принадлежала себе.

В зале слышались шаги других балерин, приглушённые голоса, скрип паркета. Кто‑то смеялся, кто‑то перешёптывался, кто‑то нервно разминал стопы. Но Кейт будто находилась за стеклянной стеной. Звуки доносились до неё приглушённо, словно из другого мира:

— Ты готова? — Окликнула её одна из девушек, проходя мимо, но она не отвечала, — Кейт готова?

— Да, — она откликнулась, но голос прозвучал так тихо, что собеседница, похоже, даже не услышала.

Кейт подошла к станку, встала в первую позицию и начала разминку. Мышцы ныли — месяц изматывающих тренировок дал о себе знать. Каждое плие, каждый батман отзывались болью, но она не обращала внимания. Боль была привычна. Боль отвлекала.

Взгляд скользнул по зеркалу. Стройная фигура в черном, идеально прямая спина, руки, вытянутые с привычной точностью. Но глаза… В них не было ни ничего. Только пустота. И страх — тихий, который жил, где‑то глубоко внутри и напоминал о себе холодными иглами вдоль позвоночника. «Что дальше? Как связаться с Щ.И.Т.ом? Что сейчас делают в Вашингтоне? Что происходит с Баки?» — мысли метались, но ответов не было. Не знание давило, как крышка гроба. Кейт чувствовала себя узницей — не в камере с решётками, а в изящной клетке из зеркал, паркета и шелковых платьев.

Директриса вошла в зал — как всегда, бесшумно и строго. Её взгляд пробежался по балеринам, и задержался на Кейт:

— Frau, Catherine, (Катрин), — произнесла она холодно. — Сегодня сольная часть твоя. Никаких ошибок. В зале будет важный гость. Это испытание, не подведи.

Кейт кивнула, опустив глаза. «Испытание. Да, это слово подходит всему, что со мной происходит».

Зазвучала музыка из репетиционного зала — первые аккорды увертюры. Девушки заняли свои места. Кейт глубоко вздохнула, выпрямилась и начала танец. Она не чувствовала себя балериной. Она была солдатом, идущим в бой — без оружия, без надежды, без связи с базой, но с одной чёткой командой: выполнить.

Концерт.

Волосы в тугой прическе. Все в перьях и пайетках. Яркий макияж. Кэт стояла в тени, неподвижна, словно статуя, но внутри бушевали чувства — отвращение и яростное желание сбежать. Перед девушкой — были аккуратно расставлены балетные туфли с атласными лентами и шелковое платье черного цвета, сегодня она будет черным лебедем. Выступление — для Кэтрин было не изящным и благородным, нет, это ее ахиллесова пята, проклятье.

Но ей было необходимо сыграть свою роль. Она должна была выйти на сцену, в этот сверкающий зал, полный выродков, мечтающих о геноциде, и танцевать на одной сцене с дурами, думающими, что, раздвинув ноги они смогут «жить по-человечески». Все ждали не танца, а ритуала, в котором Кейт — всего лишь марионетка, выполняющая нужную команду.

Сердце билось в такт внутреннему штурму: брезгливость к каждому жесту, чувству, но Кейт ничего не оставалось кроме смирения, ведь она давно продала свою душу дьяволу. И пусть ненависть переполняла ее сердце, сегодня она сделает все, чтобы выдержать, чтобы выжить.

Первый акт.

Занавес начал медленно подниматься, и свет залил сцену, нервное дыхание Кэт слилось с шумом аплодисментов, превращаясь в холодное, расчетливое спокойствие. Сцену озарил мягкий, золотистый свет софитов. На тёмном фоне нежно мерцали грациозные фигуры девушек. На них — воздушные пачки из тончайшего тюля, чуть голубоватые и белые, словно облака. Корсаж на каждой балерине украшен изящными блёстками и тонкими вышитыми узорами, а на талии — атласные ленты, завязанные аккуратным бантом. Легкие балетные туфли — сияли в свете, подчеркивая стройность их обладательниц.

Девушки двигались синхронно, словно единое целое. Руки изящно парили в воздухе, повторяя изгибы волн. Кружились пируэты, скользили по сцене мягкие арабески. По взмаху дирижёрской палочки весь ансамбль в едином, легком прыжке замер на мгновение в воздухе, невесомо и плавно приземляясь. В движениях — уверенность и нежность, на лицах — сосредоточенность и лёгкая улыбка. Мир вокруг затаил дыхание, наблюдая их волшебство.

Сольная партия/ третий акт

Свет прожекторов выхватывает фигуру Кейт в центре сцены. Музыка взмывает вверх — аккорды «Лебединого озера», её коронной партии. Тело начало движение. Идеальный арабеск, безупречный пируэт. Пальцы ног, стёртые в кровь за годы тренировок, касались паркета почти бесшумно. Со стороны это выглядело как вершина грации, триумф искусства. Но внутри девушки все вопило:

 «Ненавижу, блять… Ненавижу этот паркет, этот свет, эти взгляды. Ненавижу эту чертову музыку, которая въелась в кости. Ненавижу себя за то, что не могу остановиться», — Кэт сделала фуэте, с улыбкой на лице, и в этот момент память нанесла новый удар.

Яркая, обжигающая вспышка из прошлого: ледяной голос, «его» голос, раздающийся в пустом зале: «Тяни носок! Höher! (Выше!) Ты ничтожество, сделать это идеально, Scheiße! (блять!)». Боль пронзила душу. Она вспомнила вкус крови во рту после падения, вспомнила слёзы, которые запрещалось показывать. Балет никогда не был искусством, он всегда был тюрьмой.

«Ненавижу...Сука… Каждый прыжок — удар хлыста по моей спине. Каждый поклон — это ложь», — дыхание Кэт сбилось, но она продолжила танцевать. Это приказ. Это способ жить. Если она остановится, если оступится — последствия будут страшнее любой физической боли.

Девушка перевела взгляд в темноту зала, туда, где сидел «он» — тот, кто держал её жизнь на коротком поводке. И пересеклась взглядом с его ледяными зелеными глазами. Сердце Кейт пропустило удар, глаза наполнились слезами, губы растянулись в истеричной улыбке, она сделала поворот, посмотрел вновь на то место, но увидела теперь лишь темноту.

«Не могу больше... Это блять проклятье. Я танцую, чтобы дышать, чтобы завтра увидеть рассвет. Но каждый раз я сдыхаю. Маленькими кусочками разлагаюсь…», — в глазах стояли слёзы, которые Кейт не имела права пролить. «Смотрите! Восхищайтесь! Я! Я — ваш прекрасный лебедь, давно сгнивший! Бля сейчас сдохну от корсета!», — Кейт тяжело дышала, но танцевала, парила, играла.

Финал.

Последние музыкальные аккорды звучали тонко и чисто. Девушки плавно скользили в финальные па, грациозно склоняя головы и замирая в элегантной позе. Кейт тоже опустилась в глубоком реверансе, пряча лицо за маской улыбки. Её тело дрожало от напряжения и сдерживаемых рыданий. Мгновение тишины — и зал взорвался аплодисментами. Плеск восторга наполнил зал, словно волна затопила сцену. Переплетающиеся ладони, сияющие глаза зрителей, цветы и нескончаемые овации — девушки улыбались, купаясь в лучах признания публики. Занавес медленно опускался, а в зале ещё долго не стихали овация, в знак благодарности за этот светлый миг. Кейт замерла, чувствуя, как натянутая улыбка вот‑вот треснет, а на смену ей придёт что‑то неуправляемое: истерика, крик, слёзы. Она сглотнула, пытаясь унять дрожь в пальцах, и резко развернулась. Кейт сорвалась с места, метнулась за кулисы и вбежала в уборную — тошнота достигла критической точки, тело больше не слушалось, отказываясь мириться с фальшью.

Кейт зашла в гримёрку, закрыла за собой дверь и сползла на пол по стене возле, без сил. Слёзы текли беззвучно. Горло горело от рвоты, руки дрожали. Она плакала не от боли в мышцах, а от боли в душе. Она сломалась. Полностью.

В этот момент дверь гримёрки открылась резким движением. В проёме появился Брок, с ядовитым видом, и букетом в руках. Он сменил тактическую форму на дорогой костюм, но ухмылка на лице осталось прежней — хищной, самоуверенной и пошлой:

— Браво, принцесса. Я видел твоё выступление. — мужчина прошел в комнату и бросил цветы на ближайший стол, — тебе кстати, — он указал на букет. — Знаешь, принцесса, когда ты ломала ноги — это возбуждало. Но как двигала своими в танце... Это свело с ума.

Кейт медленно подняла на него пустой взгляд. В её глазах не было страха — только усталость.

— Херово выглядишь принцесса. Что-то болит? — Он подошел ближе, его тень упала на Кейт. — Ты всегда так строптиво себя вела... Помнишь, как кусалась? Как царапалась? Меня это заводило, — мужчина наклонился к её лицу, — а теперь что, принцесса?

Кейт не двигалась. Она смотрела на него и понимала: ей всё равно. Если он сейчас нажмёт на курок — она будет благодарна за тишину.

Рамлоу протянул руку, грубо схватив её за подбородок. Кейт не сопротивлялась. Её тело обмякло тряпичной куклой. И тут Брок замер, нахмурив брови. Он ожидал борьбы. Ярости. Ненависти. Он хотел сломить, унизить сильную Кейт, увидеть, как гаснет огонь в её глазах. Но перед ним была уже пустая оболочка. Рамлоу поморщился с отвращением:

 — Чёрт... Ты блять сломалась. Что до конца, да? — он отпустил её лицо так резко, будто ошпарился. — Тц, ты теперь скучная.

Он выпрямился и брезгливо вытер руку о платок:

— Знаешь, ты теперь не интересна даже как трофей. — Он развернулся и на пороге добавил, — передам привет «папочке». Скажу, его игрушка испортилась.

Кейт осталась сидеть на полу одна. Она не вытирала слёзы. Ей было всё равно, что он ушёл, что зашел кто-то другой. Ей было всё равно, что будет дальше. Она сломалась от тяжести мира, который пыталась спасти.

Капли горячего душа барабанили по спине, по голове, по плечам, словно хотела смыть всё — боль, грязь. Вода давно обжигала кожу, но она все равно не двигалась. Сидела на кафеле душевой кабины, подтянув колени к груди, и смотрела, как красные струи стекали по бедрам и исчезали в сливе. Пальцы дрожали. Она вцепилась ими в мокрые волосы и потянула, словно пыталась вырвать память с корнем.

Кейт зажмурила глаза. Воспоминания душили. Вспомнилось, как старшие девочки отбирали ужин: «Ты и так жирная». — Голод. Холод. Одиночество. Как они забавлялись — щипались, толкались, били по лицу и смеялись. Вспомнилось, как пыталась спрятаться, не плакать, ведь «слабых ломают быстрее». Вспомнилось, как не получилось — как слезы текли под горячей водой в душе.

Кейт вспомнила, как ее держали за руки в раздевалке. Как они глумились, пока она пыталась вырваться. Как раздевали при всех. Как потом одна из них, с красивым, чистым лицом, плюнула в Кейт и прошипела: «Ты здесь никто, тварь. Даже твоя мать знала, что ты ничтожество. Поэтому бросила тебя».

Она открыла рот, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в легкие хлынула вода. Кейт закашлялась, согнулась пополам. Из груди вырвался звук — не плач, а какое-то сдавленное, звериное скуление.

Кейт стояла в душевой, уставившись на кабину. Воспоминания накатывали волнами — яркими, болезненными. И, как всегда, в финале перед глазами появился «он». Воспоминание о «нем» всегда приходило последним. Самое тяжелое. Самое адское.

Сначала появился запах. Старый, пыльный запах репетиционного зала — пот, лак для пола, сигаретный дым, виски и одеколон, сладкий, душащий. 

Потом — звук. Тонкий, противный скрип «его» кожаных туфель за спиной, когда он подходил слишком близко. Кейт до сих пор чувствовала, как этот звук холодом ложится на позвоночник.

«Выше, Hündin (сука). Выше ногу! Ещё выше! Ты что, Scheiße(блять) калека?!» — Удар тростью по икрам. Голос в голове звучал так ясно, будто его обладатель стоял прямо здесь, в душевой. Она закрыла глаза.

Кейт видела «его» взгляд — спокойный, зеленый, как лес, почти ласковый, когда «он» объяснял ей, «что нужно делать, чтобы быть настоящим киллером». Как «он» улыбался, своими белоснежными зубами, когда она плакала. Как «он» наслаждался каждым ее «нет», каждым сопротивлением, каждый разом, когда она пыталась ускользнуть. Особенно ему нравилось, когда она все равно приходила на репетиции с прямой спиной и идеальной улыбкой. Это было «его» любимое извращение — превращать сломанное в прекрасное.

—Ты должна быть благодарна, Püppi (куколка), — прошептал ядовито, «он» ей на ухо. — Я делаю тебя по настоящему сильной.

Кейт ударилась затылком о кафельную стену. Раз. Второй. Третий. Ещё вспышка — и внутри всё сжилось. «Его» руки, как «он» методично снимал кожаные перчатки, начиная только с левой руки, и всегда клал их на край тумбочки, как снимал с левого запястья часы и поворачивал циферблат к кровати, как скользили по ее спине его тонкие ледяные пальцы. Давление. Страх. Боль.

Кейт посмотрела на шрамы на запястьях, кожа под ними горела, но внутри все равно оставался лед. Тот самый, который поселился в ней в семнадцать лет и с тех пор только креп. Кейт вспомнила, как каждый раз после стояла здесь же, под душем, и тёрла кожу до крови, будто могла стереть все, что «он» делал. Как размышляла: «А стоит ли вообще жить?»

Она вспомнила, как стояла на крыше академии в декабре. Как ветер трепал тонкую футболку и жег голые ноги. Как думала, что одно движение — и все закончится. Как занесла ногу над пустотой... И как не смогла. Потому что даже умереть по-человечески у нее не получалось.

—И я опять здесь, — усмехнулась Кейт хриплым голосом, и почувствовала, как что-то внутри разорвалось.

Из горла вырвался крик. Настоящий. Громкий. Страшный. Она кричала так, будто ее убивали прямо сейчас, в этом душе. Кричала, пока не сорвала голос. А потом просто села, закрыла лицо ладонями, и задрожала всем телом. Дыхание сбилось. Грудь сдавливалась так, что казалось — сейчас она задохнётся, Кейт была и не против. Она обхватила себя руками, стремясь обрести целостность.

И вдруг — звук. Тихий, почти забытый. Голос мамы. Тот самый теплый, родной. Он звучал, где‑то далеко, в голове, но становился всё чётче. Кейт подняла голову. Вдох. Ещё один. Ритм дыхания немного выровнялся. Она вспомнила лицо мамы, как она гладила Кейт по голове, вспомнила её улыбку и её слова: «Ты сильная, Катенька. Ты — не то, что с тобой делают. Ты — то, что ты создаёшь сама».

По щекам текли слезы, смешиваясь. Она не знает, есть ли для неё будущее, она не знает, сколько еще сможет вынести. Сил бороться и жить не осталось, Кейт разрешила себе сейчас — плакать и быть хрупкой, потому что только здесь никто не услышит её стонов. Она всхлипывала, пряча лицо в ладонях. В этой крохотной душевой осталась — только пустота. «Хочу спать», — подумала Кэт. Это конец сегодняшнего концерта. Но для Кейт, это лишь начало ещё одной долгой ночи наедине с болью, которую не смыть даже самым горячим душем. 

"от автора:

Хочу сказать большое спасибо всем, кто читает! Для меня это первое произведение, и я очень надеюсь, что вам интересно и оно вам нравится.Было бы здорово получить хоть небольшую обратную реакцию — так я смогу понять ваше мнение о работе и, возможно, внести правки и улучшения.

Прошу прощения, если в тексте есть ошибки: я стараюсь их избегать, но не всегда получается. Эта глава вышла немного мрачноватой, но дальше будет лучше и интереснее!

Ещё раз огромное спасибо всем — вы потрясающие! Хорошего вам дня! :3"