1глава. Зима.
Боль пробралась в тело, словно зимний ветер, ворвавшийся в безмолвные просторы разума. Баки лежал, окутанный холодом, и с каждым вздохом чувствовал, как силы убывают. Вьюга тихо свистела, а снежные хлопья мягко кружились в воздухе, скрывая мир под белой пеленой безмолвия.
«Больно», — едва приоткрыв глаза и придя в себя, это первое, что он ощутил, зудящее и нарастающее чувство. Мужчина взглянул на свою раненую руку, кровь медленно сочилась из раны: «Что это, дорожка моей крови?». И вновь темнота от тяжести собственных век.
«Снег», — слегка хмыкнув, подумал парень. Вновь придя в сознание, он ощущает лишь страшную боль. Все вокруг казалось покрытым снежным полотном безысходности. Думая о зиме — о снегах и покое, которые приносит холод. Баки, вдруг, сравнил себя со снегом: бесплотным, забвенным, забытым всеми, как будто его существование растворилось во льдах Маттерхорна. И вновь теряя сознание, помутнел рассудок мужчины.
"Я — снег," — подумал он, когда смог открыть глаза, но мысль была чужой, вязкой. Снег, который забыли. Лежит, белый и безмолвный, пока ветер не сметёт его прочь. Всё исчезнет. Жизнь. Мечты. Чувства. «Жаль, я так и не увидел, как Стивен танцует с девушкой", — его сознание мелькало, как бледный образ на морозном стекле, размытый и зыбкий. Сержант представил себе, как снег покрывает всё — и его самого, и всю его боль. Боль в раздробленном плече и сломанных рёбрах была невыносимой, но потом... Потом стало просто холодно. Ужасно холодно. И в этот момент, Баки почувствовал, как сознание исчезает, и больше не остается ничего — ни боли, ни страха, ни отчаяния. Лишь холодная пустота, что окутала его целиком, — такая же вечная и бесчувственная, словно зима.
Базовый лагерь ГИДРЫ С7 1945 год (Церматте, Швейцария)
Внутри лаборатории Арнима Золо, царило ощущение стужи, несмотря на электрические обогреватели и системы отопления. Коридоры пропитаны холодом, который словно просачивается через стены, несмотря на толстую изоляцию. Морозы и стужа скрывают базу от всего мира — только звуки тихого гудения механизмов и редких шагов ученых нарушают гнетущую тишину, давая понять, что она не заброшена. Стены покрыты черной краской, местами с трещинами, через которые протискивается ледяной воздух. Помещения пропитаны запахом пыли, смешанных с запахом технических масел и незавершенной смерти. На стенах — карты, мониторы, графики и схемы, большая доска с рукописными заметками, иногда покрытая инеем. На столах — медицинское оборудование, стеклянные колбы и приборы с мутной жидкостью. Полки шкафов заставлены университетскими и академическими материалами, радиопередатчиками, химическими реактивами и другими секретными образцами.
В центре большого зала, окруженного мониторами — мужчина, прикованный к массивному металлическому креслу. Лицо искажено страданиями и страхом, глаза — ничего не выражали, словно смерть уже коснулась его души. Рука и ноги связаны прочными ремнями, они дрожали от холода и безысходности. Голова зафиксирована на кресле металлическими обручами, дыхание спертое, из груди вырывались, последние крупицы силы, губы шептали тихие слова, которые никто не слышал — либо, быть может, он сам их уже забывал. Мужчина вздрагивал. Баки тонул в холоде, из которого не выбраться, его мозг отсекался от прошлого, исчезая в глубине собственного разума.
Но резкий приступ боли не просто в голове, повсюду, привел Барнса в чувства. Казалось, что глазные яблоки вот-вот взорвутся, а каждый удар сердца отдавался молотом в висках. Он не просто видел свет, он чувствовал, как что-то холодное и острое проникает сквозь черепную кость, прямо в височную долю. Высокий звук и монотонный писк аппарата, кажется, смешивался с криком. С его криком, это он истошно кричал. И снова боль волной накрыла сознание сержанта. Находясь в плену собственного подсознания Баки видел лицо Стива. Стив улыбался. А потом по его лицу пошла рябь, как по экрану сломанного телевизора. Лицо друга плавилось, чернело и рассыпалось пеплом. Барнс всеми силами пытался удержать этот образ, вцепиться в него мысленно, но пальцы проходили насквозь.
Голос Земо был везде. Он стал чем-то больше, чем мир. Он спрашивал: "Кто ты?", — и каждый раз, когда Баки отвечал, — "Джеймс Бьюкенен Барнс", голос бил его ментальным током. Имя "Баки" стало смертельным табу. Оно причиняло уже и физическую боль. «Я задыхаюсь! Я забываю, как дышать! Я забываю своё имя. Я…».
Земо в белом халате, с хитрой и безумной улыбкой, стоял у столов с мониторами наблюдая за меняющимися картинками на них. Военный генерал, находящийся в тени — наблюдал за происходящим. Его лицо безэмоционально, будто маска, но глаза — холодные и острые, сканирующие каждого движения. Он не проявлял ни удивления, ни отвращения, только присутствовал. Аппарат загудел громче. Баки выгнулся дугой на столе, ремни натянулись до предела:
— Активируйте протокол «Солярис», — голос Земо был спокоен и сух, как шелест бумаги.
— Всё идет по плану, доктор. Мозговые волны стабилизируются, он уже практически под контролем.
«Баки уже не слышал их. В его голове кричал мальчик из Бруклина: «СТИВ!». Но крик тонул в белом шуме. — «Кто ты?»
— Уровень сопротивления 38%, — отозвался механический женский голос откуда-то сверху.
Вопрос прозвучал прямо в мозгу. Баки сжал зубы так сильно, что услышал хруст, — «Я.… Я... Неверное».
— Повысить напряжение на 15%. Нам нужно полное подавление личности «Баки». Оставить только код «Солдат».
Боль была не просто вспышкой. Это была стена огня, которая выжигала всё живое внутри черепа, — «Кто ты?»
Генерал крепче сжал оружие, и произнес, повернув голову в сторону Арнима:
— Все? — Он свел брови к переносице морщась, — Уверен, что у него больше нет чувств и воспоминаний?
Ученый кружил, как коршун над жертвой, вокруг парня, спокойно и с уверенностью произнеся:
— Ему уже ничего не осталось. Сержант— почил, все что было — вытеснено. Теперь он — чистый сосуд. Идеальный индивид.
«Нет… я чувствую. Я борюсь. Почему так холодно? Я сопротивляюсь. Я — не пустышка, я… Я помню… Я… Чувствую...»
На экране появились графики и сигналы, показывающие, как мозг снова активируется, очищается и перенастраивается под новые программы. С нескрываемым возбуждением в голосе, Золо, начал свою речь, словно проповедь:
— Вся вселенная держится на порядке, дисциплине и силе. Благодаря мне, вы — символ этого порядка. Сержант Барнс... Процедура уже началась. Вам предстоит стать новым кулаком ГИДРЫ.
Джеймс глядел в пустоту, не реагируя, внутри — был хаос мыслей и чувств, он не мог ни говорить, ни сопротивляться.
«Это… Не я. Кто я? Я ничего не помню...Что с моими воспоминаниями? Они — не исчезли…Нет...»
— Видите, как он борется? Хорошо. Не прогадали выбрав его. Ничего мы добьемся полного контроля.
— И что будет, когда программа завершится? Он станет нашим оружием? —Чуть более громче чем до этого спросил военный.
— Именно. И он ничего не сможет сделать, чтобы остановить это.
Баки пытался хоть что-то удержать в воспоминаниях, крошечную искру памяти, и желание сопротивляться тем, кто ломает его волю, но кажется он начал проигрывать.
«Не сдамся… Не сейчас. Я все еще внутри. Чувствую. Хоть что-то… Я не хочу стать этим… Не хочу забывать… Я… есть… Я… Существую…»
Звуки сигналов, пульсация, аппарат доходил до финала – электроны и волны поднимались, пытаясь перезаписать внутреннюю суть мозга.
— Сейчас всё будет завершено. Он станет вашим новым я. Не сопротивляйтесь это неизбежно. – Словно змея шипел ученый, над головой мужчины.
«Нет. Я…»
Остаток воли мелькнул, как огонек, и затух от невероятного холода зимы. Режа слух запищал один из датчиков, давая понять, что процедура близится к завершению. От этого звука, тонкие губы растянулись на лице Золо, в сумасшедшую улыбку:
— Вы — идеал. Ваша память — пуста. Эмоции — отключены. Вы — оружие. Это — ваше истинное предназначение.
«Я ... Всё —такое чужое. Кто я? И что от меня требуется?»
— И что дальше? Он уже полностью под контролем? – Вмешался генерал, в оду ученого.
«КТО ТЫ?» — Вопил чей-то уже чужой голос.
— Полностью. – С ухмылкой ответил, тот, — Посмотрите на его глаза — они пусты. Когда программа завершится, он станет нашим залогом победы. Мир изменится, и это — начало.
«Зимний... Солдат...», —Боль отступила. На её место пришёл холод.
— Теперь он — не человек. Он — инструмент, без жалости. Хайль Гидра. – Произнес победоносно Золо.
Слышался лишь ровный звук генератора и приборов, пока программа продолжала перепрашивать мозг мужчины. Он оставался неподвижен, глаза – стеклянные. Внутри – пустота, только тень, которая еще не полностью уничтожена, но уже и она не принадлежала ему.