Торнадо №7

Майя надела наушники и включила погромче. Губы сами собой растянулись в усмешке. Утро определённо становилось интересным.

В спорткомплексе пахло хлоркой и пустотой. Этот запах въедался в деревянные скамейки, в резиновое покрытие пола, в саму суть этого места — и Майя любила его больше, чем духи́, больше, чем кофе, больше, чем почти всё в своей жизни. Хлорка означала работу. Означала контроль. Означала единственное пространство, где её злость была не проблемой, а топливом.

Тяжёлая дверь в раздевалку поддалась с глухим стуком. Пусто. Все шкафчики сияли чистотой, пол был влажным после утренней уборки — уборщик явно прошёлся здесь час назад, оставив после себя запах лимонного средства и слабый след сигаретного дыма. Никаких криков, никаких шуток Ри, никакого успокаивающего бормотания Евы. Тишина. Суббота.

Майя бросила рюкзак на скамейку и потянулась к шкафчику. Пальцы привычно набрали код — день рождения Луки и Лео, единственная дата, которую она не забывала, — и дверца распахнулась. Внутри царил привычный хаос: чистая форма, грязные напульсники, старая пачка жвачки, пара запасных резинок для волос и потрёпанный учебник по спортивной психологии, который она не открывала уже неделю.

Она переоделась быстро, не глядя в зеркало. Чёрные компрессионные леггинсы плотно обхватили бёдра — ткань приятно сжала мышцы, будто напоминая им о предстоящей работе. Свободная майка с номером семь на спине, старая, выцветшая после сотен стирок. Волосы стянула тугой резинкой, хотя короткие пряди всё равно выбивались, падая на глаза и цепляясь за ресницы — привычный творческий беспорядок, с которым она давно смирилась. Кроссовки зашнуровала слишком туго, до боли в подъёме. Боль была нужна. Боль заземляла.

В кармане рюкзака завибрировал телефон. Майя глянула на экран — сообщение от Бо Максвелла. Того самого кудрявого квотербека, с которым она столкнулась утром в кофейне.

«Спасибо за спасение, героиня. Тренер до сих пор не знает, что я прогулял пробежку. С меня два кофе, помню»

И три эмодзи: смеющийся смайлик, чашка кофе и огонь. Майя фыркнула и бросила телефон обратно в рюкзак, не отвечая. Утро в кофейне всплыло в памяти короткой вспышкой: Бо в панике прячется за ней от тренера, а потом появляется его друг Дин Хейворд Ди Лаурентис — тот самый хоккеист-бабник с ленивой улыбкой и самоуверенностью, граничащей с наглостью. Дин тогда наклонился к ней через стол и выдал что-то пафосное про «все лучшие истории начинаются с того, что кто-то в кого-то врезается». А она ответила: «Обычно они заканчиваются синяками». Бо тогда чуть не подавился кофе от смеха. А Дин — Дин посмотрел на неё с таким азартом, будто нашёл новую игрушку.

«Кстати, Дин про тебя спрашивал», — прилетело следом.

Майя закатила глаза и отправила короткое:

«Передай ему, что я всё ещё не впечатлена».

Затем выключила звук и сунула телефон в шкафчик. Хватит отвлечений. Она пришла сюда не за тем, чтобы думать о хоккеистах с их дурацкими ухмылками.

Зал был огромным и гулким. Свет горел только над центральной площадкой, оставляя трибуны в полумраке — серые ряды кресел, уходящие в темноту, создавали ощущение, будто она стоит на сцене перед пустым залом. Пахло резиной, пылью и чем-то металлическим — запах спорта, запах дома. Майя положила iPod на скамейку, включила плейлист «Злость» на полную громкость и начала разминку.

Первый круг по залу. Второй. Третий. Кроссовки ритмично шуршали по лакированному полу. Мышцы постепенно разогревались, кровь бежала быстрее, но голова всё ещё гудела от утренней сцены. Эта девица, Лейси Хартфорд — её соседка, — со своим утренним шоу. Даже не пыталась соблюдать хоть какие-то границы. Впрочем, чего ещё ожидать от человека, который красит ногти на ногах, сидя на чужой кровати? Майя фыркнула, вспоминая их перепалку. Лейси тогда швырнула в дверь подушку и заорала: «Ненавижу тебя, Рид!» Что ж, чувство было взаимным.

Она взяла мяч и подошла к линии подачи. Подбросила, замах, удар — мяч врезался в сетку. Дриблинг перед подачей она сделала машинально — мяч трижды стукнул об пол, прежде чем взлететь в воздух. Бесполезно. Она чертыхнулась и взяла следующий. Второй удар — площадка соперника, но с недолётом. Третий — в аут, мяч ушёл далеко за лицевую линию и закатился под трибуны.

— Соберись, тряпка, — прорычала она себе под нос.

Четвёртый удар. Прыжок. Разворот плеча. Контакт ладони с мячом — и тот с оглушительным свистом перелетает через сетку и врезается точно в угол площадки. Глухой хлопок эхом разнёсся по пустому залу. Майя приземлилась на полусогнутые ноги, тяжело дыша. Боль в ладони была приятной, заземляющей. Ладонь горела — красные пятна от ударов расползались по коже, но ей было плевать.

Вот так. Бей. Выплёскивай. Каждый удар — как ответ. Отцу. Матери, всем кто считал ее недостаточной, тренеру, которая вечно требовала больше. Всему миру, который смотрел на неё и видел только «позор семьи».

Она не заметила, как пролетел час. Мячи, которые она брала из тележки, закончились — пришлось собирать их по всему залу. Пот заливал глаза, майка прилипла к спине, мышцы ног гудели от постоянных прыжков. Она выполнила десятки подач, потом перешла к отработке нападающих ударов с воображаемым связующим — подбрасывала мяч, разбегалась, прыгала, била. Снова и снова. Представляла блок на той стороне — и обводила его. Представляла либеро, который пытается поднять её удар, — и забивала так, чтобы не поднял. Но внутри наконец-то стало тихо. Не хорошо, не спокойно — просто тихо.

Тишина, в которой можно было дышать.

— Я так и знала, что найду тебя здесь, — раздался голос от дверей.

Майя обернулась, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. В дверях стояла Вивьен Чен — капитан команды, связующая, мозг их волейбольного организма. Вив была в гражданском: мешковатые джоггеры, худи с капюшоном, волосы собраны в высокий хвост. Она выглядела так, будто только что проснулась, но взгляд за стёклами очков был цепким, как всегда.

— Суббота, Майя, — Вив подошла ближе, поправляя очки привычным жестом. — Тренер сказала, что зал сегодня выходной. Ты вообще спишь когда-нибудь?

— Я знаю, — Майя пожала плечами, отводя взгляд. — Мне нужно было проветриться.

— Проветриваются на улице, — Вив обвела рукой усыпанный мячами зал. — А это похоже на самоистязание. Что на этот раз?

Майя фыркнула и подобрала очередной мяч, крутя его в ладонях.

— Соседка решила устроить утреннее порно-шоу. В трёх метрах от моего лица.

Вив поморщилась.

— Та самая? Как её... Лейси?

— Она, — Майя отправила мяч в тележку резким броском. — И знаешь, что самое смешное? Она даже не смутилась. Просто закатила глаза и сказала, что я зануда.

— Могла бы и правда пойти побегать, — Вив улыбнулась уголками губ. — Заодно бы парня её напугала. Представляешь: ты врываешься в комнату в шесть утра вся такая — и требуешь, чтобы он надел штаны и проваливал.

— Я почти так и сделала, — Майя хмыкнула. — Только без бега. Просто встала и сказала, что у него проблемы с координацией. Он пытался надеть джинсы задом наперёд.

Вив тихо рассмеялась — сдержанно, но искренне.

— Ладно, — сказала она, подходя к тележке с мячами и выкатывая её на середину зала. — Давай с пользой. Я побросаю тебе на приём. У тебя левая сторона проседает, если ты не заметила.

— Я заметила, — буркнула Майя, но без настоящей злобы.

— Тогда чего ты ждёшь? В стойку, доигровщик.

Майя встала в позицию для приёма, чуть согнув колени, перенеся вес на носки. Вив подбросила мяч и отправила его через сетку — сильный, кручёный. Майя приняла его в доигровке — платформа из предплечий сработала чисто, мяч взмыл вверх, туда, где должен был бы находиться связующий. Вив одобрительно кивнула и тут же дала следующий — сложнее, ниже, почти в пол. Майя бросилась в диг, вытянулась, подняла мяч в падении, обжигая кожу предплечий.

Они работали ещё полчаса. Вив была единственным человеком, который мог командовать Майей без риска получить в ответ град ругательств. Связующая говорила тихо, но каждое её слово било точно в цель. «Ниже центр тяжести». «Не заваливай плечо, ты теряешь сектор удара». «Следи за блоком, Рид, ты не на пляже — здесь блок плотнее, обводи по линии». «При подаче не дёргай локоть — планер должен лететь без вращения, иначе это не планер, а подарок сопернику». И Майя слушалась. Потому что Вив никогда не пыталась её сломать. Она просто делала её лучше — спокойно, методично, без крика и истерик.

Когда тренировка закончилась, они сидели на скамейке и молча пили воду. В зале всё ещё было пусто и тихо. Свет над центральной площадкой всё так же отбрасывал резкие тени на деревянный пол. Пот медленно остывал на коже.

— Ты в порядке? — спросила Вив, не глядя на Майю. Она всегда так делала — задавала самые важные вопросы будто между делом, глядя в пол или в потолок, давая пространство для ответа.

— Нет, — честно ответила Майя, но тут же добавила: — Но переживу. Как всегда.

— Знаешь, — Вив отвинтила крышку бутылки и сделала глоток, — иногда можно и не переживать. Иногда можно просто... попросить о помощи. У команды. У тренера. У меня, в конце концов.

Майя издала короткий, злой смешок. Не над Вив — над собой.

— У кого просить помощи, Чен? У отца, который считает меня позором семьи? — Она встала, подхватывая скейт. — Спасибо за тренировку. Ты лучший капитан.

— Я знаю, — спокойно ответила Вив. — И я серьёзно, Майя. Ты не одна, даже если тебе так кажется.

Майя кивнула, не оборачиваясь, и направилась к выходу. В спину ей летел ровный, спокойный взгляд Вивьен Чен — взгляд человека, который видел её насквозь и всё равно не отворачивался. Вив не стала её останавливать. Мудрая, чёрт возьми. Мудрая женщина.

Душевая встретила её холодным кафелем и гулкими звуками падающих капель. Вода ударила по плечам ледяными иглами, и Майя не сдержала короткого выдоха — резкого, почти шипящего. Напор был слабый, как всегда по субботам, но ей хватало. Горячая вода в этом корпусе была скорее мифом, чем реальностью, и она давно привыкла к тому, что после тренировки приходится стоять, стиснув зубы, пока ледяные струи смывают пот и усталость.

Она закрыла глаза и упёрлась лбом в холодную плитку. Вода барабанила по шее, стекала по позвоночнику, и где-то там, под этим ритмичным шумом, сознание начало соскальзывать — медленно, неумолимо, как подтаявший снег по склону.

Запах хлорки в душевой вдруг стал другим. Слаще. Холоднее. С примесью чего-то металлического — так пахнет лёд, когда его заливают перед соревнованиями.

Ей было девять. Может быть, десять.

Маленькая Майя стояла у бортика ледовой арены, и её сердце колотилось где-то у самого горла. Коньки были зашнурованы слишком туго — папа всегда затягивал шнурки до боли, приговаривая: «Фигурист должен чувствовать лёд, Майя. Боль учит чувствовать». Она кивала тогда, хотя ноги немели уже через десять минут. Но это было неважно. Главное — папа смотрел на неё. Папа пришёл. Папа стоял у трибуны, скрестив руки на груди, и на его лице было то самое выражение — сосредоточенное, строгое, но с искоркой надежды. Он верил в неё. Он ждал, что она станет чемпионкой.

— Ты моя звёздочка, Майя, — сказал он тогда утром, поправляя блестящее платье с пайетками. — Покажи им всем. Покажи, на что способна девочка семьи Рид.

Она помнила это платье. Голубое, с блёстками, которые осыпались на пальцы, когда она трогала юбку. Мама укладывала ей волосы в тугой пучок, и шпильки впивались в кожу головы. Но она терпела. Потому что так было надо. Потому что ради папы можно было потерпеть всё.

Лёд был белым, как сахар, и блестел под огромными лампами. Музыка — Шопен, кажется? или что-то из Чайковского? — зазвучала, и она выехала в центр катка. Первый прыжок — чистый, второй — почти идеальный. Она чувствовала, как лезвия врезаются в лёд, как ветер холодит разгорячённые щёки, как тело слушается её, словно она и есть музыка.

А потом была та самая секунда. Секунда, которая перечеркнула всё.

Тройной тулуп. Заход по диагонали, толчок, вращение — и приземление. Неудачное. Лезвие скользнуло по льду, нога подвернулась, и она рухнула. Не изящно, не театрально — грузно, как мешок. Музыка продолжала играть, а она уже лежала на холодном льду, и пайетки на платье царапали обледенелую поверхность. Зал ахнул. Судьи опустили глаза к планшетам, и их карандаши задвигались — быстро, безжалостно.

Но хуже всего был взгляд отца.

Она поднялась, тяжело дыша, и посмотрела на трибуны. Он уже не стоял, скрестив руки. Он развернулся и уходил. Медленно, не оборачиваясь. Его спина — прямая, жёсткая, в сером пальто — удалялась всё дальше и дальше, и маленькая Майя стояла посреди ледяного поля, окружённая сотнями чужих людей, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Она не заплакала. Потому что Рид не плачут. Так говорил папа.

Вечером того же дня, уже дома, он позвал её в кабинет. Она вошла, всё ещё в том самом голубом платье — мама не успела помочь ей переодеться. В комнате пахло кожей и одеколоном. Отец сидел в своём кресле, и перед ним на столе лежал ремень. Широкий, коричневый, с металлической пряжкой.

— Ты опозорила меня, — сказал он ровным голосом. — Ты опозорила всю семью.

Она не помнила, сколько ударов было. Помнила только пряжку — холодную, когда она коснулась спины. Помнила, как вцепилась в край стола, чтобы не упасть. Помнила, как блёстки с платья осыпались на ковёр — крошечные голубые искорки, которые она считала, пока отец...

Вода в душе внезапно стала обжигающе горячей.

Майя резко распахнула глаза и отшатнулась от стены. Трубы загудели — старый водопровод общежития жил своей жизнью, внезапно переключаясь с ледяной на кипяток. Она выкрутила кран и выскочила из-под струи, тяжело дыша. Пар клубился вокруг, застилая зеркала и окна. Ладони упирались в мокрую стену. Сердце колотилось так, будто она только что отыграла пятисетовый матч.

«Хватит», — сказала она себе. Вслух. Громко. Голос прозвучал глухо, утонул в шуме воды. — «Хватит. Это было пятнадцать лет назад. Ты уже не там. Ты здесь. Ты в Брайаре. Ты волейболистка. Ты не та маленькая девочка в блестящем платье.»

Но голубое платье всё ещё стояло перед глазами. И скрип отцовского кресла, когда он встал, чтобы взять ремень.

Она выключила воду рывком, сорвала с крючка полотенце и закуталась в него почти с яростью — так, будто ткань могла отгородить её от воспоминаний. Грубая махровая ткань обернулась вокруг плеч и бёдер, и только тогда Майя заметила, что её трясёт. От холода. Или нет.

«Сигарета. Мне нужна сигарета»

Она вышла в коридор, даже не потрудившись одеться. Босиком по холодному линолеуму, оставляя мокрые следы. Полотенце было коротким — оно едва прикрывало бёдра, открывая длинные ноги и край татуировки на голени. Волосы, мокрые и непривычно тёмные, липли к щекам и шее, с них капало на плечи. Тату-рукав блестел в тусклом свете коридорных ламп — чёрные линии, символы, тени. На плече, там, где полотенце чуть сползло, виднелся край самой крупной работы — фрагмент буддийских символов, уходящих вдоль позвоночника.

Она прислонилась спиной к холодной стене, вытащила из пачки, спрятанной в складках полотенца, сигарету и закурила. Глубоко. Жадно. Дым обжёг горло, и это было хорошо. Лучше, чем холод. Лучше, чем память.

Коридор был пуст. Субботний вечер в спортивном комплексе — не самое популярное время для прогулок. Где-то наверху, на хоккейной арене, судя по приглушённым крикам и звуку сирены, заканчивалась тренировка. Майя скользнула по этому факту равнодушным вниманием и выпустила струйку дыма в потолок.

Она не услышала шагов. Возможно, потому что в ушах всё ещё стоял шум воды, а может — потому что мысли были далеко, в том ледяном зале, где шестилетняя девочка в голубом платье лежала на льду и смотрела, как уходит отец. Коридор спортивного комплекса был пуст и тих — только где-то наверху, на хоккейной арене, приглушённо взвыла сирена, отмечая конец тренировки.

А потом коридор перестал быть пустым.

— Однако, — раздался низкий, слегка насмешливый голос. — Я, конечно, многое видел в этом комплексе, но полуголые девушки с сигаретами — это что-то новенькое.

Майя подняла глаза.

Перед ней стоял Логан Джон. Собственной персоной. Влажные после душа тёмные волосы небрежно спадали на лоб, на губах играла та самая ухмылка, которая, по слухам, заставляла даже преподавательниц краснеть. Под мышкой — сумка с клюшками. На нём была серая толстовка с эмблемой «Брайар Тандерс» и свободные спортивные штаны, но даже в этом небрежном виде он выглядел так, будто сошёл с постера. Самоуверенный. Расслабленный. Абсолютно убеждённый в том, что мир вращается вокруг него.

Майя знала его. Знала слишком хорошо, хотя они никогда не разговаривали. Знала по плакатам, развешанным по всему кампусу. Знала по бесконечным рассказам отца: «Логан Джон — вот кто настоящий спортсмен, Майя. Не то что ты. Посмотри на него — талант, дисциплина, будущее. А ты? Позор семьи». Знала по завистливым взглядам девчонок в раздевалке, которые обсуждали его после каждой игры. Знала по тому, как он смеялся в компании Гаррета Грэма, когда она видела их из окна библиотеки — два короля кампуса, два любимца судьбы, два человека, которым всё доставалось просто так.

Но он её не знал. Для него она была просто незнакомкой в полотенце. И это давало ей преимущество.

— Надо же, — протянула Майя, делая ещё одну затяжку и выпуская дым тонкой струйкой в сторону. Глаза её блеснули из-под мокрой чёлки — тёмные, цепкие, с той самой искрой насмешки, которая обычно появлялась перед тем, как она собиралась кого-то разнести. — Сам Логан Джон. Хоккейный бог Брайара. Спустился с небес в наш скромный подвал. Туалет перепутал или просто решил осчастливить смертных своим присутствием?

Логан приподнял бровь, но ухмылка с его лица никуда не делась. Он прислонился плечом к стене напротив — свободно, почти лениво, как человек, который привык чувствовать себя хозяином в любом помещении.

— О, так ты меня знаешь? — в его голосе прозвучало скорее любопытство, чем самодовольство. Хотя и самодовольства там хватало. — А я вот тебя что-то не припомню. Хотя... — Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по ней — по мокрым коротким волосам, прилипшим к щекам, по тату-рукаву, покрывавшему правую руку плотным чёрным узором, по краю буддийских символов, выглядывавших из-под края полотенца на плече, по длинным ногам и босым ступням на холодном линолеуме. — ...такую, как ты, сложно забыть. Спортсменка, судя по тому, что ты делаешь в этом крыле. Волейбол?

— Бинго, — Майя стряхнула пепел прямо на пол. — С первого раза. А ты не только клюшкой махать умеешь, но и думать иногда. Приятный сюрприз.

Логан тихо рассмеялся — коротко, но искренне, будто она сказала что-то действительно смешное, а не просто прошлась по его интеллекту.

— Я думал, женская раздевалка в другом крыле, — сказал он, кивая куда-то влево. — Или ты решила расширить территорию? Захват новых земель? Курение на вражеской территории как акт агрессии?

— О, ты даже знаешь слово «агрессия», — Майя прижала свободную руку к груди в притворном восхищении. — Логан Джон, ты полон сюрпризов. Что дальше? Цитирование Шекспира? Анализ фондового рынка?

— Вообще-то я больше по Марку Твену, — парировал он, и в его глазах мелькнул азартный огонёк. — «Бросить курить — это самое лёгкое, что я когда-либо делал. Я знаю, потому что делал это тысячу раз». — Он кивнул на её сигарету. — Не хочешь последовать примеру классика?

Майя расхохоталась. Искренне, запрокинув голову — так, что мокрые пряди упали с лица, и стало видно серебристое кольцо в крыле носа и пирсинг в языке, блеснувший на мгновение. Смех у неё был неожиданно заразительным — низкий, грудной, совсем не злой.

— Ладно, Джон, — сказала она, отсмеявшись. — Один-ноль в твою пользу. Марк Твен — это неожиданно. Я думала, ты цитируешь только спортивных комментаторов и собственную страницу в инстаграме.

— Я полон загадок, — он развёл руками, всё ещё улыбаясь. Затем его взгляд снова скользнул по её татуировкам, и на этот раз в нём было меньше флирта и больше искреннего интереса. — Серьёзно, кто ты? Я всех в команде знаю, но тебя... — он покачал головой, — ...тебя я бы запомнил.

Майя затянулась, прежде чем ответить. Дым заклубился в холодном воздухе коридора, и она посмотрела на Логана сквозь эту дымку — прищурившись, как игрок в покер, оценивающий соперника.

— Я Майя, — сказала она наконец. — Майя Рид. Доигровщик женской волейбольной команды. И нет, ты меня не знаешь. Мы не вращаемся в одних кругах.

— Рид, — повторил он, пробуя фамилию на вкус. — Что-то знакомое...

— Тебе кажется, — отрезала Майя чуть быстрее, чем следовало. Последнее, что ей было нужно — чтобы Логан Джон связал её фамилию с её отцом. С человеком, который боготворил хоккеистов Брайара больше, чем собственную дочь. — Рид — распространённая фамилия. Как Смит. Или как Джон. 

— Обижаешь, — усмехнулся Логан, но не стал настаивать. — Джон — это не просто фамилия. Это бренд.

— Бренд? — Майя фыркнула. — Ты говоришь о себе как о стиральном порошке? «Логан Джон — отстирывает пятна с репутации»? Или «Логан Джон — освежает дыхание после вчерашнего»?

— Скорее «Логан Джон — незаменим в хозяйстве», — подхватил он с такой невозмутимостью, что Майя снова чуть не рассмеялась. — Но я вижу, ты специалист по рекламе. Подрабатываешь в свободное от волейбола время?

— Я подрабатываю в баре, — ответила она, и её улыбка стала шире. — «У Джо». Знаешь такое место?

— «У Джо»? — Логан прищурился, и на его лице мелькнуло узнавание. — Погоди. Это тот самый бар, где мы с командой... — Он осёкся, и его ухмылка стала чуть смущённой. — Ну, в общем, я там бывал. Часто.

— О да, — Майя выпустила дым через нос, как дракон. — Я знаю. Ты и твои хоккейные друзья — вы там частые гости. Гаррет Грэм, Дин Хейворд Ди Лаурентис — та ещё компания. Шумные, наглые, оставляете мало чаевых и много грязных бокалов.

— Эй! — Логан притворно возмутился, прижимая руку к сердцу. — Я всегда оставляю чаевые! Спроси у Ханны.

— Ханна Уэллс? — Майя подняла бровь. — Музыкальная "типа" девушка Гаррета? Да, я её знаю. Она единственная из вашей компании, кто убирает за собой стаканы. И Элли тоже ничего. А вот вы, парни... — Она покачала головой с притворным осуждением. — Позор хоккейной команды.

— Значит, ты знаешь всех, — медленно произнёс Логан, и в его голосе прорезалась новая нота — не просто флирт. — А вот тебя никто не знает. Ты как призрак. Работаешь за стойкой, играешь в волейбол... и куришь в коридорах спортивного комплекса в одном полотенце. Интригующая комбинация.

— Я стараюсь, — скромно ответила Майя, хлопая ресницами с преувеличенной скромностью. — Быть загадочной — это мой побочный талант. Основной — забивать мячи так, что соперницы плачут.

— Верю, — Логан кивнул, и его взгляд на секунду задержался на её лице. Не на теле — на лице. На тёмных глазах, в которых всё ещё плясали искры недавнего смеха и что-то ещё, тщательно спрятанное. — Слушай, Майя Рид, загадочная доигровщица. Ты не похожа на других. Это комплимент, если что. 

— Я поняла, — она улыбнулась уголками губ. — Ты тоже не похож на других. То есть, внешне — типичный хоккеист-ловелас, самовлюблённый и слегка невыносимый. Но под этой блестящей обёрткой... — она сделала паузу, затянулась и выпустила дым, — ...скрывается человек, который читает Марка Твена. Это почти шокирует.

 — Почти?

— Ну, не настолько, чтобы я упала в обморок от восторга. Не надейся.

Логан рассмеялся — открыто, без притворства. Его смех эхом разнёсся по пустому коридору, и в этом звуке было что-то неожиданно тёплое. Не наигранное.

— Знаешь что, Рид? — сказал он, отсмеявшись. — Ты первая девушка, которая не пытается мне понравиться. Это... освежает.

— Может, потому что мне плевать, нравлюсь я тебе или нет? — предположила Майя, туша сигарету о подошву своей кроссовки — единственного предмета одежды, кроме полотенца, который на ней был. Она стояла в одном полотенце и кроссовках, и почему-то это делало её ещё более нелепой и ещё более уверенной в себе одновременно. — Ты для меня не «звезда хоккея», Джон. Ты просто парень, который занимает слишком много места в коридоре и мешает мне дойти до раздевалки.

— Тогда я, пожалуй, отойду, — он сделал шаг в сторону, освобождая проход, но не ушёл. — Хотя должен признать — это был самый интересный разговор за весь день. И это при том, что я сегодня забил две шайбы.

— Две шайбы? — Майя присвистнула, проходя мимо него к двери раздевалки. — Впечатляет. Почти так же впечатляет, как мои четыре подачи навылет. Но я не хвастаюсь.

— Ты только что хвасталась.

— Я констатировала факт. Это другое.

Она уже взялась за ручку двери, когда Логан окликнул её.

— Майя.

Она обернулась через плечо. Мокрые волосы упали на глаза, и она сдула их привычным резким движением. Серебристый шарик в языке блеснул.

— Что?

Логан стоял посреди коридора, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с каким-то новым выражением. Не с флиртом. Не с самоуверенностью. Скорее — с искренним любопытством.

— Было приятно познакомиться, — сказал он просто. — Надеюсь, ещё увидимся. Может, в баре «У Джо». Я обещаю оставить чаевые.

Майя улыбнулась — на этот раз без сарказма.

— Посмотрим, Джон. Посмотрим. Но если ты и твои друзья опять устроите там бардак, я лично заставлю вас мыть полы. И поверь — я умею заставлять.

— Охотно верю, — пробормотал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение.

Майя скрылась за дверью раздевалки. Она прислонилась спиной к холодной стене изнутри и шумно выдохнула. Сердце колотилось быстрее обычного — но не от страха и не от злости. От чего-то другого. От азарта. От того странного чувства, когда встречаешь человека, который оказывается не совсем таким, каким ты его себе представлял.

«Джон Логан цитирует Марка Твена, — подумала она, качая головой. — Отец об этом не рассказывал».

За дверью послышались удаляющиеся шаги. Логан уходил — она слышала, как его кроссовки простучали по линолеуму, как хлопнула дверь в конце коридора. И только тогда Майя позволила себе рассмеяться — тихо, про себя, уткнувшись лбом в холодную стену.

День определённо становился интереснее.