Торнадо №7

Нашарив на тумбочке пачку сигарет, она чертыхнулась про себя: пустая. Картонная крышка царапнула ноготь. Пальцы сбились в ритме, пока она натягивала тренировочные шорты — холодная синтетика неприятно скользнула по бедрам. Соседка по комнате опять не ночевала, и это было к лучшему. Хоть не пришлось молча ненавидеть кого-то с утра пораньше, глядя на чужую свежезаправленную, нетронутую постель. Чистая, без единой складки. Чужая жизнь была такой же — выглаженной и правильной.

Кофе она делала на автомате: три ложки дешевого растворимого порошка, почти столько же сахара. Кипяток из чайника плюнул паром в лицо. Черная жижа, больше похожая на мазут, закрутилась воронкой в грязной кружке. Кофемашина в холле сломалась еще в прошлом семестре, и Майя подозревала, что администрация общежития просто забила. Табличка «В ремонте» пожелтела и закрутилась по краям, но никого это не волновало. Да и плевать. Она дула на кружку, глядя в окно на серый внутренний двор Брайара. Трава, прихваченная ночным заморозком, хрустела под ногами ранних бегунов. Небо висело низко, обещая дождь. Идеальный пейзаж для идеального утра.

Телефон завибрировал. Короткая, злая дрожь по деревянной столешнице. Даже не глядя на экран, Майя знала, кто это. Только один человек во всем мире мог звонить в такую рань с точностью швейцарских часов и целью испортить ей день. Она сжала челюсти до боли в висках и сбросила. Через секунду экран загорелся снова — на этот раз сообщением. Синий прямоугольник всплыл, как синяк. Ублюдок не успокаивался.

«Близнецы спрашивают о тебе. Сказал им, что их старшая сестра слишком занята своей бессмысленной беготней за мячиком, чтобы вспоминать о семье. Разочаровываешь их, как и меня».

Майя шумно выдохнула, блокируя экран. Больше не читать. Хватит. Отец умел бить словами. Без синяков, но с гарантией — каждый удар приходился по одному и тому же, незаживающему месту. Он знал, что самое больное место — это близнецы. Лука и Лео. Восемь лет, два вихря непослушных волос и вечный хаос из пластилина и разбросанных носков. Единственные, кто еще не считал ее пустым местом. Единственные, кому она все еще писала дурацкие открытки на дни рождения, зная, что отец их выбрасывает. Она допила кофе залпом, не чувствуя вкуса, и швырнула кружку в раковину. Раздался глухой стук. Не разбилась. Жаль.

По пути к спорткомплексу она не снимала наушников. Скейт вибрировал под ногами, отзываясь знакомой дрожью в икрах, маневрируя между трещинами в асфальте. Колеса выбивали знакомый ритм: тук-тук, пауза, тук-тук. Холодный утренний воздух кусал голые лодыжки, но ей нравилось это отрезвляющее чувство. Как пощечина. Как сигнал организму: ты здесь, ты двигаешься. Кампус еще спал. Только редкие фигуры зомби-подобных студентов брели на ранние лекции, кутаясь в худи и пряча глаза. Миновав старый дуб у библиотеки, Майя увидела аляповатый плакат: «Брайар Тандерс — хоккей. Сезон открыт! Поддержи наших парней!» Ярко-красные буквы на синем фоне. Молнии. Шайба, разрывающая эмблему. Она скривилась. Хоккей. Отец жил этой игрой. Дышал ей. Задыхался ею. Хотя сам так и не стал звездой — вечно третий, вечно запасной, вечно недостаточно хорош, — теперь он накачивал близнецов историями о великом Гаррете Грэме и его непревзойденном друге Джоне Логане.

«Вот с кого нужно брать пример, Майя. Вот кто добился всего потом и кровью. Не то что ты, позор семьи».

Она пнула ногой камешек, и тот, ударившись о фонарный столб, отскочил в траву.

В раздевалке пахло потом, резиной и дешевым дезодорантом. Этот запах въедался в деревянные шкафчики годами, слоями накладываясь друг на друга: страх, триумф, усталость. Этот запах был единственным домом, который она признавала. Девчонки уже переодевались.

— Рид, выглядишь так, будто тебя всю ночь жевали и выплюнули, — хмыкнула Ри, сверкая разноцветными резинками на брекетах. Розовая, желтая, голубая. Майя иногда гадала, выбирает ли Ри цвета по настроению или просто хватает не глядя.

— Завались, Парк, — беззлобно бросила Майя, швыряя рюкзак в шкафчик. Молния скрежетнула. — Или я расскажу всем, как ты вчера пыталась склеить парня с кафедры философии и перепутала Канта с Контом.

Ри картинно ахнула, прижав руку к груди, и девчонки заржали. Звук заметался под низким потолком. Даже вечно серьезная Саманта издала смешок, не отрывая взгляда от ленты, которой бинтовала запястье. Майя чувствовала их взгляды. Одни смотрели с опаской, как первокурсница Харпер, которая каждый раз вздрагивала, когда Майя проходила мимо. Другие — с привычным пониманием. Вив, поправляя капитанскую повязку на рукаве, просто кивнула ей. Один кивок. Этого было достаточно, чтобы напомнить: ты в стае. Ты своя.

Тренировка началась с разминки. Мышцы горели, разогреваясь, приятная боль растекалась от бедер к плечам, но в голове все еще стучало эхо отцовского сообщения. Майя бежала по кругу, сжимая зубы до скрипа. Кроссовки ритмично скрипели по лакированному полу — звук, похожий на чей-то плач.

— Рид, ты собираешься бегать или землю рыть? Выше ноги! — рявкнула тренер Хелена Кросс. Ее голос эхом разнесся по залу, отражаясь от стен с висящими на них выцветшими вымпелами. Хелена всегда орала. Иногда Майе казалось, что тренер просто не умеет говорить иначе — голосовые связки, навечно сорванные годами команд. Но Майя знала, что за этой грубостью скрывалось что-то похожее на принятие.

Когда начали отработку атакующих ударов, Майя встала на позицию доигровщика. Сетка дрожала, потревоженная чьим-то касанием. Вив дала точный пас. Мяч взлетел в воздух, на мгновение зависнув в высшей точке, словно раздумывая, и Майя рванула вперед, вкладывая в прыжок всю ярость, скопившуюся за утро. Толчок от пяток до кончиков пальцев. Тело — пружина, которая вот-вот распрямится. Она обрушила удар с такой силой, что мяч, не коснувшись блока, врезался в пол с оглушительным грохотом. Звук прокатился по залу, как взрыв. Звук получился злым, почти опасным.

— Полегче, Майя! — крикнула Ева, потирая ладонь. Кожа покраснела — Майя видела это даже с другого конца площадки. — Ты так всех нас покалечишь.

Но Майя смотрела только на тренера. Хелена стояла, скрестив руки на груди. Пальцы барабанили по локтю — раз, два, три. Единственный признак того, что тренер вообще обратила внимание. Женщина, которая когда-то сама сражалась на мировой арене, умела читать чужие эмоции без слов.

— Хороший удар, Рид, — произнесла она жестко, без тени похвалы, но с пониманием в глазах. Таким глубоким, почти черным, что у Майи на секунду перехватило дыхание. — Только не сжигай все топливо до игры. Контролируй свой огонь, а не то он сожжет тебя саму.

Майя кивнула, тяжело дыша. Пот стекал по виску, холодя кожу. Контроль. Вся ее жизнь была гребаным отсутствием контроля. На площадке она хотя бы могла притворяться, что управляет хоть чем-то. Даже если это всего лишь кусок синтетической кожи, летящий на скорости сто километров в час.

Смена в баре «У Джо» начиналась в восемь вечера. Днем она просидела в библиотеке, тупо уставившись в учебник по спортивной психологии, но не прочитав ни строчки. Буквы расплывались, сливаясь в серые строчки. В наушниках орал какой-то депрессивный инди-рок. Гитара выла, вторила чему-то внутри. Сквозь стекло она видела, как по лужайке перед корпусом прохаживались компании студентов. Они смеялись, обнимались, целовались. Их жизнь была похожа на рекламу страховки: фальшиво-идеальная и тошнотворно-счастливая. Майя никогда не понимала этого. Ее жизнь была похожа на черно-белый зин. Рваные края, неопрятная печать, колючие скрепки.

В баре пахло застарелым пивом, лимонным чистящим средством и теплым деревом. Майя любила этот запах. Он обволакивал и обещал убежище. Темный зал с низким потолком. Свет от ламп над бильярдными столами — желтый, конусообразный, полный пыли. Она быстро завязала фартук и встала за стойку. Смена была «мертвая»: пара завсегдатаев у бильярдного стола вяло перекатывали шары, да какой-то аспирант, уткнувшийся в ноутбук. Экран отбрасывал синеватый свет на его прыщавое лицо. Ханна и Элли, работавшие с ней сегодня, стояли у дальнего края стойки и о чем-то тихо переговаривались. До Майи долетали обрывки фраз:

«...Гаррет сказал...»,

«...а потом Логан просто психанул...»,

«...ну конечно, это же Дин...».

Их мирок был закрыт. Между ними и Майей лежала стеклянная витрина с пивными бокалами. Для них Майя была просто частью интерьера, молчаливой тенью, протирающей стаканы.

— Не дави на стекло так, будто хочешь его задушить, — раздался хрипловатый, прокуренный голос за спиной.

Майя обернулась. Джо, хозяйка бара, стояла, уперев руки в бока. Женщина за пятьдесят в выцветшей футболке с логотипом «Ramones», с копной седых волос и неизменной улыбкой, которая собирала лучики морщин вокруг глаз. От нее пахло ментоловыми сигаретами и сандалом. Теплый, пряный запах. Как у бабушки, которой у Майи никогда не было.

— Он хрустальный, — усмехнулась Майя. — Задушить не получится.

— Ты удивишься, — Джо прищурилась, а потом ее взгляд стал мягче. Она кивнула в сторону служебной подсобки. — Там, на верхней полке, пирог с вишней. Остался с утра. Я отложила для тебя, пока эти двое всё не сожрали. Положи сверху кусок фольги, если хочешь взять с собой. Или съешь прямо сейчас, у меня есть чай. Поешь, пока пересменок. Выглядишь так, будто неделю не ела.

Майя открыла было рот, чтобы огрызнуться привычным «я не голодна», но слова застряли в горле. Ком встал поперек дыхания. Теплота в глазах Джо пробивала любую броню.

— Спасибо, — выдавила она, ненавидя, как жалко и тихо это прозвучало. Как будто это слово было стеклянным.

— На здоровье, детка, — Джо хлопнула ладонью по стойке. — Не дай этому месту сожрать тебя. Оно для того, чтобы кормить.

Когда смена закончилась, было уже далеко за полночь. Ханна и Элли упорхнули первыми, даже не попрощавшись. Звякнул колокольчик над дверью, и они растворились в темноте, смеясь чему-то своему. Майя вытащила из-за батареи свой скейт, который прятала на время работы, и вышла в ночь. Прохлада ударила в лицо, очищая легкие от запаха жира и спирта. Ночной воздух пах мокрой землей и приближающейся осенью. Она надела наушники, включила трек погромче и оттолкнулась ногой от тротуара.

Мир сузился до ритма колес по асфальту и свиста ветра в ушах. Она неслась по пустым аллеям кампуса, мимо темных учебных корпусов и общежитий. Где-то вдалеке лаяла собака. Ветер трепал волосы, забирался под воротник. Ночной Брайар был совсем другим. Никто не смотрел, никто не осуждал. Только холод резал открытые участки кожи, напоминая, что она еще жива. Скейт подпрыгнул на стыке тротуарных плит, и Майя поймала равновесие, даже не думая. Одиночество придавливало грудь, но одновременно дарило странное, извращенное чувство свободы. Быть невидимой — это тоже своего рода суперсила. Ее дыхание вырывалось облачками пара. Она не плакала, потому что плакать, значит признать что слабая, а Майя Рид не слабачка. Даже когда было так больно, что хотелось выть, слезы не приходили.

Хоккейная арена сияла впереди холодным неоновым светом. Синевато-белое свечение разрезало темноту, делая здание похожим на космический корабль, по ошибке приземлившийся посреди студенческого кампуса. Огромная стеклянная коробка, внутри которой обитали боги местного пантеона. Она должна была проехать мимо. Маршрут до общаги лежал дальше, через дубовую аллею, где фонари горели через один. Там было темно и пусто — то, что надо. Но скейт замедлился сам собой. Колеса перестали выбивать привычный ритм, вместо этого издав долгий, шипящий звук трения об асфальт. Майя притормозила ногой и остановилась в тени старого клена, чьи ветки еще не до конца сбросили листву.

Она замерла, переводя дыхание. Сердце колотилось не от быстрой езды. От чего-то другого.

Тренировка хоккеистов только что закончилась. Тяжелые металлические двери распахнулись с глухим стуком, и из них, как пар из котла, повалили крепкие парни в командных толстовках. Темно-синяя ткань с белыми молниями на рукавах. «Брайар Тандерс» — вышито на спине у каждого. Униформа богов. Они выходили не по одному — группками по трое-четверо, толкая друг друга плечами, смеясь, перебрасываясь грубоватыми шутками. Голоса разносились далеко в ночной тишине.

Майя вжалась спиной в ствол дерева. Кора царапнула лопатки даже сквозь толстовку. Она не пряталась — просто не хотела, чтобы ее заметили. Не в этом месте.

Она узнала пару лиц. Точнее, не узнать их было невозможно. Эти рожи смотрели с афиш, развешанных по всему кампусу. С плакатов в витринах спортивных магазинов. С экранов телефонов студенток, которые ставили их фото на заставку.

Первым она заметила Джона Логана . Он шел чуть впереди остальных, и даже в этом была какая-то королевская небрежность. Мокрые после душа темные волосы прилипли ко лбу. На плече висела сумка с клюшками, но держал он ее так, будто это не спортивный инвентарь, а дорогой аксессуар. Логан смеялся чему-то — уголки губ задраны вверх в той самой ухмылке, которая, по слухам, заставляла даже преподавательниц краснеть. Майя внутренне закатила глаза. О да. Папочка обожал Логана.

«Джон — это дисциплина, Майя. Джон — это талант, помноженный на труд».

Она слышала это раз сто. Наверное, поэтому сейчас ей хотелось запустить в это красивое лицо чем-нибудь тяжелым.

А потом она увидела Гаррета Грэма. Капитана. Того самого, чье имя отец произносил почти с религиозным трепетом. Гаррет вышел последним, задержавшись у двери, чтобы придержать ее для какого-то парня из персонала. Жест был машинальным — он даже не посмотрел на того, кому помогал. Просто привычка. Или, как выразился бы отец, «врожденное лидерское качество».

Майя смотрела на него дольше, чем следовало. В свете неоновых ламп его профиль казался вырезанным из камня. Челюсть, скулы, нос — все линии были резкими, будто их рисовали одним уверенным движением. Даже с расстояния в двадцать метров чувствовалась эта спокойная, почти ленивая уверенность человека, который точно знает свое место в мире. Он был центром притяжения. Планетой, вокруг которой вращались все остальные спутники.

К горлу подкатила тошнотворная смесь злости и чего-то еще. Чего-то, чему Майя отказывалась давать название.

Гаррет хлопнул по плечу какого-то рыжеватого парня — тот рассмеялся слишком громко, явно польщенный вниманием капитана. Логан обернулся, бросил короткую фразу, и вся группа двинулась к парковке, где их ждал черный внедорожник с тонированными стеклами. Конечно. У богов должен быть соответствующий транспорт.

Майя вдруг осознала, что сжимает зубы так сильно, что сводит скулы. Она заставила себя разжать челюсть. Медленно. На счет раз-два-три, как учили на тренировках по контролю гнева, на которые ее пыталась записать школьный психолог. Не помогло тогда, не помогает и сейчас.

Эти парни жили в другом мире. В мире, где двери открывались сами собой, где болельщицы выстраивались в очередь, где отцы гордились сыновьями так, что готовы были повесить их постеры в гостиной. В мире, куда Майе хода не было. Она была просто тенью на скейте, девчонкой, которая играла в «неправильный» спорт, дочерью, которая никогда не станет достаточно хорошей.

Гаррет Грэм сел за руль внедорожника. Фары вспыхнули, разрезая темноту двумя белыми лучами. Машина плавно выехала с парковки и скрылась за поворотом, увозя с собой божественный пантеон в неизвестном направлении. Наверное, в какой-нибудь бар. Или в элитный особняк, где такие, как они, устраивают закрытые вечеринки.

Майя отлипла от дерева. На ладонях остались следы коры — она стерла их о шорты, грубо, почти зло.

Хватит. Хватит стоять и пялиться, как бездомная кошка на витрину рыбного магазина. Ее мир — это площадка, скейт, бар «У Джо» и злость, которая греет лучше любого пледа. В ее мире нет места хоккейным богам.

Она оттолкнулась ногой от асфальта. Сильнее, чем нужно. Скейт рванул вперед, унося ее обратно в темноту. Туда, где фонари горели через один и никто не смотрел. Туда, где ей было самое место.