Персиковое варенье

Началась учёба. Олеся каждый раз радовалась тому, что она-пианистка, а значит не будет таскать инструмент на себе всю дорогу. Вышла из консерватории. Холодный московский воздух ударил в лицо. Подруги потерялись ещё на лестнице. Кто-то побежал на электричку. Кто-то на свидание. Кто-то на репетицию. Олеся проводила взглядом Мишу-тромбониста. Тот курил возле урны. Печальное зрелище. Она помахала ему.
— Бросай эту гадость!
— Никогда!
— Дурак!
— Зато красивый!
Олеся только фыркнула и пошла к метро. Сумка привычно била по бедру. В голове крутились гаммы. Ученики. Список продуктов. И только спустившись по лестнице в переход, она вдруг остановилась. Потому что увидела киоск с перчатками. И автоматически подумала: "Фархад бы сейчас сказал, что надо брать самые кривые." Пошла дальше. Через десять метров вспомнила смешную историю с занятия. И сразу подумала: "Надо рассказать." Ещё через пять минут увидела мужчину в нелепой меховой шапке. "Он бы смеялся." Она резко остановилась посреди перехода. Люди недовольно обтекали её с двух сторон. Пожилая женщина посмотрела на неё с опаской. Олеся пошла дальше и вдруг решила позвонить ему, но он не взял. Беақл! Я может скучаю. Ладно, позвоню кому-то другому. И тут же поняла страшную вещь: другому звонить не хотелось. Позвонила ещё раз. Гудки шли непрерывно. Всё, я тоже не буду брать!
— Да?
— Витя.
— О, привет.
— Ты занят?
— Ну… как обычно.
— Забери меня.
— В смысле?
— В прямом.
— Куда забрать?
— Просто покатать.
— Сейчас?
— Сейчас.
Витя явно пытался понять, это просьба или жизненный приказ:
— Ты где вообще?
— Метро у консерватории.
— Ладно. Жди.
— Спасибо.
— Но ты мне должна.
— Я тебе всегда должна.
— Это правда.

Машина Вити появилась через пятнадцать минут, если это его. Он высунулся из окна.
— Ты опять в состоянии “мне срочно надо жить”?
Олеся открыла дверь:
— Просто покатай.
— Куда?
— Без цели.
— Садись.
Олеся села на переднее сиденье. Хлопнула дверью.

Машина тронулась. Первые минуты ехали молча. Москва за стеклом двигалась серо и быстро. Она не выдержала и включила магнитолу. Nautilus Pompilius “Крылья”.
— Не это.
Витя переключил, не споря. Следующая кассета. «Гуд-бай, Америка…». Олеся усмехнулась.
— Реально, тащишься от них?
— Иногда слушаю
Музыка разлилась по салону ровнее, чем предыдущие попытки “поймать её настроение”. Москва за стеклом всё так же бежала серой лентой. Олеся постучала пальцами по колену.
— Ты сегодня подозрительно тихий.
— Я всегда тихий.
— Нет.
— Да.
— Я просто… не выспался.
— Угу.
— И люди странные.
— Угу.
— И утро.
— Особенно утро.
— И вообще всё.
— Это уже диагноз.
— Спасибо, доктор — он переключил передачу, не спеша — Ты звонила кому-то утром.
— С чего ты взял?
— Ты уже второй раз смотришь в телефон.
— Он?
— Нет.
— Ладно.
Тишина снова вернулась. Музыка шла дальше: «Я хочу быть с тобой…». И на этот раз Олеся не спорила. Только глубже опустилась в сиденье. И перестала проверять, куда они едут.
— В Макдональдс хочешь?
Оживилась:
— Ниразу не была!
— За целый год!?
— Валера говорил, что вредно.
— Меньше слушайся.
— Я там иногда ем.
— Это хуже.
— Почему?
— Потому что это привычка.
— А у тебя что, привычек нет?
Олеся задумалась:
— Есть.
— Например?
Она посмотрела в окно:
— Не отвечать на звонки с утра.
Витя усмехнулся:
— Это не привычка.
— А что?
— Это характер.
Олеся снова откинулась на сиденье:
— Всё равно вредно.
— Всё вредно.
— Особенно ты.
Улыбнулся и повернулся к ней:
— Особенно я.
Он включил поворотник. Машина свернула.
— Значит, идём ломать твою систему.
— У меня нет системы.
— Есть. Просто она скучная.
— Она нормальная.
— Это одно и то же.
— Ты вообще умеешь не спорить?
— Нет.
— Плохо.
И впереди уже показалась яркая вывеска. Слишком красная. Слишком знакомая по фильмам.
Олеся приподнялась.
— Это оно?
— Это оно.
— Оно большое.
— Это нормально.
— Я реально сейчас туда зайду?
— Да.
— И куплю еду?
— Да.
— И съем?
— В идеале — да.
— Страшно.
Витя рассмеялся:
— Ты музыкант. Тебя ничто не должно пугать.
— Это другое.
— Это картошка.
Она посмотрела на вывеску ещё раз:
— Валера бы умер.
— А ты нет.
Машина остановилась. Утро наконец стало не только серым. Витя купил всё, что она ткнула пальцем в меню.
— Это всё мне?
— Ты же сказала “хочу попробовать всё”.
— Я сказала “я ничего не знаю”.
— Это одно и то же.
Она недоверчиво посмотрела на него:
— У тебя деньги лишние?
— У меня жизнь короткая.
— Философ снова включился.
— Я не выключаюсь.
Они нашли столик у окна. Олеся осторожно взяла картошку. Понюхала.
— Это… пахнет странно.
— Это нормально.
— Нормально — это твоя любимая категория.
— Работает же.
Она попробовала. Витя наблюдал.
— Ну?
— Это… вкусно.
— Я знал.
Она взяла ещё одну картошку:
— Валера бы сказал, что это вредно.
— Валера много чего говорит.
— Он заботится.
— Забота не отменяет картошку.
Олеся тихо фыркнула:
— Ты сегодня опасно свободный человек.
— Радуйся, Пугачева
— Ты почему вообще меня сюда привёз?
— Потому что ты утром звонила и звучала так, будто тебе надо не думать.
— Я так звучала?
— Угу.
— Мне правда лучше, спасибо.
Витя махнул рукой, будто отгонял благодарность:
— Может, тебе личной жизнью заняться? А то энергии слишком много.
— Кроме тебя никто не нужен!
Витя поперхнулся колой:
— О, подлиза!
Она показала язык:
— Я серьёзно.
— И я серьёзно, — Витя покачал головой. — Найди уже кого-нибудь и мучай его.
— А тебя нельзя?
— Меня уже поздно.
— Почему?
— Я тебя слишком давно знаю.
Олеся задумчиво откусила бургер:
— Это минус?
— Жирный.
— Обидно.
— Зато честно.
Витя прищурился, сделал глоток:
— Хотя...
— Что?
— Кажется, кандидат уже есть.
Олеся немедленно потянулась за стаканом. Витя победно ткнул в неё картошкой.
— Попалась.
— Ничего я не попалась.
— Попалась.
— Не попалась.
— Звонила?
— Может быть.
— А он?
— Не ответил.
Витя присвистнул:
— Смелый человек.
— Дурак.
— Это тоже вариант.
Она сердито откусила картошку. Потом ещё одну. Потом ещё. Витя наблюдал за этим процессом с явным удовольствием.
— Обижаешься?
— Нет.
— Врёшь.
Олеся посмотрела в окно. Москва за стеклом была всё такой же серой, но настроение почему-то стало легче.— Всё равно дурак.
— Кто именно?
Она взяла салфетку и кинула в него:
— Ты!
Он покрутил пальцем у виска и выдохнул:
— Если не ответил, значит занят.
— Или умер.
— Ты ненормальная.
— Мне это сегодня уже говорили.
— И правильно говорили.
Олеся долго смотрела на последний бургер, наггетсы и мороженое. Будто надеялась, что кто-то из них исчезнет самостоятельно. Не исчез. Тяжело вздохнула, погладила живот и невинно посмотрела на Витю, который доедал свой завтрак.
— Вить, я кажется наелась.
— Олесь.
— Что?
— Там еды ещё на одну студенческую группу.
— Я была неопытная.
— Ты была жадная.
— Это разные вещи.
— Нет.
Она пододвинула поднос к нему, как дипломат на международных переговорах:
— Поможешь?
— Ага.
— Спасибо.
— За отдельную плату.
— Какую?
— Расскажешь, что случилось.
Олеся немедленно отдёрнула поднос обратно:
— Не поможешь.
— Тогда доедай.
Она снова посмотрела на еду:
— Когда люди начинают скучать по человеку постоянно — это уже плохо?
Витя замер. Медленно положил картошку обратно. Посмотрел на неё:
— Нет, Олесь. Это не плохо.
— Даже если он иногда бесит?
— Особенно если бесит.
— И если хочется ему позвонить?
— Да.
— И если он не берёт трубку?
— Тогда хочется придушить.
— Логично.
— Спасибо.
Витя протянул руку к её бургеру:
— Теперь моя награда.
И тут зазвонил телефон. Оба посмотрели на сумку. Олеся полезла внутрь. Достала трубку.
— Ну? — спросил Витя, уже откусывая её бургер.
— Не знаю.
Она поднесла трубку к уху, там что-то сказали о междугородней связи, ей это было до ужаса несейчас.
— Алло?
Несколько секунд слышался только треск линии. Потом знакомый голос. Чуть дальше обычного. Будто через половину страны.
— Бечора?
— Ты живой.
— Звучит не как приветствие.
— Это оно и есть.
— Ясно.
Она услышала в трубке чей-то голос. Женский. Потом смех. Потом снова его.
— Я тебе утром звонил.
— Я тоже.
— Правда?
— Правда.
— Почему не взял?
— Мама заставила двигать шкаф.
— Что?
— Два шкафа.
— Ты издеваешься.
— Клянусь, нет.
Где-то рядом Витя начал давиться колой от смеха. Олеся пнула его под столом.
— Ай!
— Живой? — тут же спросил Фархад.
— К сожалению.
— Это кто?
— Витя, я тебе говорила!
— А.
— Только не начинай.
— Я ничего не сказал.
Витя уже откровенно наслаждался происходящим. Настолько, что Олеся отобрала у него остатки своего бургера просто из вредности.
— Ты где? — спросила она.
— Дома.
— В Душанбе?
— Да.
Она замолчала. Сама не ожидая, что это слово неприятно кольнёт. Слишком далеко. Гораздо дальше, чем ей нравилось. Фархад будто услышал это молчание.
— Я через три дня вернусь.
Олеся посмотрела в окно. На людей. На снег. Куда угодно. Только не на Витю, который уже всё понял.
— Хорошо.
— Всего лишь "хорошо"?
— Я рада.
Она резко отключила телефон, чтоб не слышать его. Он же обещал сказать, когда уедет, а теперь? Олеся посмотрела на Витю, который сидел с лицом: "Где ты его нашла?"
— Он-таджик?
— А что против?
— Да нет, я просто уточняю.
— Уточнил?
— Уточнил.
— Красивый хоть?
— Вить!
— Это не ответ.
— Нормальный.
— Значит красивый.
— Ты как это вычислил?
— Ты сказала "нормальный".
— И?
— Все женщины так говорят.
— О тебе тоже?.
— Естественно.
Олеся ткнула в него трубочкой:
— И вообще, это не твоё дело.
— Тогда почему ты сидишь и дуешься?
— Он обещал сказать.
— Что?
— Что уедет.
— И не сказал?
— Нет.
— Дурак, я его — размял кулаки
— Спасибо.
Витя надел плащ, складывая мусор на поднос:
— Но позвонил же.
— Позвонил.
— Значит, думал о тебе.
— Не защищай его.
— Даже не пытаюсь.
— Просто если бы не думал, не звонил бы через полстраны.
Она ненадолго задумалась, резко встала:
— Всё равно дурак.
— Это я уже понял.
— Большой дурак.
— Ещё что-нибудь?
— Очень большой.
Витя рассмеялся:
— Поздравляю, Олесь.
— С чем?
— Ты влюбилась.
Они вышли из здания, впервые за утро выглянуло солнце. Олеся прищурилась от света.
— Валере не проговорись!
Витя замер, доставая сигарету:
— Ты меня за кого держишь?
— За его друга.
Он схватился за сердце:
— Какая неблагодарность.
— Очень благодарная.
Они медленно пошли вдоль тротуара. Машину Витя бросил чуть дальше. Людей вокруг стало больше. Рабочий день был в самом разгаре.
— Серьёзно, — сказал он уже спокойнее. — Валере я ничего не скажу.
— Спасибо.
— Но Космосу бы рассказал.
— ВИТЯ.
— Шучу!
— Нет, не шутишь.
— Ладно, не шучу.
Она обречённо закрыла лицо ладонью:
— Господи, за что мне такие друзья?
— Чтобы жизнь не была скучной.
— Она и так не скучная.
— Вот именно.
Олеся посмотрела на него, показывая кулак:
— Только попробуй.
— Не попробую.
— Клянусь, если брат узнает раньше времени...
— Ты сейчас говоришь так, будто собираешься замуж тайком выйти.
Она чуть не споткнулась:
— ПЧЁЛКИН!
— А как его зовут хоть официально?
— Фархад.
Витя закурил:
— Красивое имя.
Он открыл машину. Олеся закатила глаза, села, включила радио, оно успокоило. Витя вёз её домой.

Через три дня Олеся поняла, что Фархад её обманул. Ни стука в дверь, ни звонка. Но она тоже не железная, решила не брать ничьи звонки, только через домашний. Через неделю кто-то позвонил в дверь, она уже подготовила осуждающие лицо, но в дверях был почтальон.
— Здесь проживает Филатова Олеся?
— Всё верно.
— Вам телеграмма, распишитесь.
Олеся растерянно расписалась. Закрыла дверь. Развернула бланк.
НЕ ОБИЖАЙСЯ ТОЧКА ВЕРНУСЬ В ПЯТНИЦУ ТОЧКА ФАРХАД
Олеся улыбнулась, потрогала каждую букву. Дурак!

Прошла третья пятница, а его всё нет. Ей было интересно, что с ним? Где он? Но никто ничего не отправлял и не звонил. Учёба продолжалась. Ученики путали ноты. Галя требовала новостей.

Жизнь двигалась дальше.Придя домой после занятий, она обнаружила письмо.
Мне очень стыдно, что я тебя обманываю, но так пришлось сделать. Я не знаю, когда вернусь. Прошу бери трубки, у меня разрывается сердце. И не жди телеграмм больше. Я тебя люблю, бечора. Обратных писем тоже не шли. Надеюсь, у меня всё получится. А пока вот фотография моей семьи.
"Бечора. Мне очень стыдно, что я тебя обманул. Но иначе уехать бы не смог. Не сердись. Пожалуйста, бери трубку, если буду звонить. Я не знаю, когда вернусь. И не жди больше телеграмм. Обратных писем тоже не пиши. Так будет лучше. Я тебя люблю. Д. Ф. Г."
Она перечитала ещё раз. Потом ещё. Слова не изменились. Как назло. Олеся медленно опустилась на стул. Упал вкладыш. Фотография. Там был он и его семья. Она посчитала количество детей. Семь. Вернула взгляд на Фархада. На человека, который говорил про свадьбу. Про родителей. Про будущее. А потом исчез на месяц. И прислал письмо, в котором не объяснил вообще ничего. Абсолютно ничего. Только: "Не жди." Только: "Не пиши." Только: "Я тебя люблю." Идиот! Я тебя ненавижу! Это был не гнев, а страх. Ведь он не написал ни одну причину своего поведения.

Она старалась отвлечься прогулками с друзьями, концертами, посиделками с Тамарой, помощью к свадьбе Оли — бесконечные списки, ткани, разговоры о платьях и людях, которые почему-то всегда всё знают лучше. Жизнь вокруг двигалась. Она смеялась. Отвечала. Помогала. Подбирала музыку. Но каждый раз, когда в комнате становилось тихо хотя бы на секунду, она автоматически думала: "Где он?" И сразу злилась на себя за это. За слабость. За то, что не получается просто вычеркнуть. Однажды вечером она вернулась домой позже обычного. Лампочка в подъезде мигала. Ключ не сразу попал в замок. Олеся вошла в квартиру, даже не снимая шарфа до конца. И замерла. Потому что телефон зазвонил. Она не сразу поняла, что происходит. Секунду просто стояла. Смотрела на телефон. И всё таки взяла.
— Алло?
Опять объявление об междугородной связи. Шипение словно он стоял не просто в другом городе, а где-то между мирами. И потом голос.
— Бечора…
Олеся закрыла глаз, потому что сразу стало больно в груди.
— Ты где? — спросила она слишком быстро.
— Дома.
Она сжала аппарат сильнее:
— Ты обещал.
— Я знаю.
Олеся села прямо на пол, не замечая этого:
— Ты пропал.
— Я не хотел.
— Но пропал.
— Я не могу сейчас объяснить, — сказал он наконец.
— Тогда не звони.
Слова вылетели резко. Она сама это поняла сразу и пожалела. На том конце линии повисла пауза. Только не отключай, прошу!
— Я не могу не звонить, — тихо сказал он.
Где-то минуту было слышно только их дыхание
— Я думала… — начала она и осеклась.
— Что?
— Ничего.
— Я вернусь.
— Когда?
— Не знаю, но вернусь
Олеся прижала телефон к уху сильнее, будто могла удержать его голос физически.
— Я злюсь на тебя, — сказала она наконец.
— Я знаю.
— Очень.
— Я знаю.
— Но я рада, что ты живой.
— Я тоже рад, что ты отвечаешь.
Олеся улыбнулась сквозь усталость:
— Не пропадай так снова.
— Постараюсь.
— Фархад, я те...
И вдруг линия дрогнула. Хрип. Щелчок. Голос пропал.
— Алло? — Олеся резко выпрямилась — Алло! Ты слышишь?!
Только гудки. Ровные. Бездушные. Обычные. Она стояла ещё несколько секунд, будто ждала, что звук вернётся сам. В квартире стало тихо. Не как раньше — пусто. А как будто что-то оборвалось на полуслове и зависло в воздухе. Олеся села прямо на пол. Спиной к стене. Смотрела в одну точку. Телефон больше не звонил.

Месяц прошёл в странных звонках. Коротких. Сухих. Про “как ты”. Про “что сегодня делала”. Про “как учёба”. Он больше не обещал, что придет. Олеся так и не знала причину. Пришла телеграмма.
МОИ ПРОТИВ ТОЧКА НЕ ЖДИ ТОЧКА ФАРХАД ТОЧКА
Долгое время она просто стояла с этим листком в руках. Потом села. Потом снова встала. Потом пошла в спальню. Плакала всю неделю, когда оставалась одна. Письмо с объяснениями пришло позже за неделю до свадьбы Саши и Оли. Конверт был плотнее, как будто внутри лежало не только письмо, но и всё, что он не сказал раньше. Олеся долго не открывала, сидела на краю кровати, смотрела, пока не поняла, что хуже уже не станет и вскрыла. Внутри было несколько страниц фотография — уже другая. Он и собака. Слёзы упали, даже не успев прочитать письмо. Соберись! Сейчас чернила разольешь! Она хотел сжечь всё, но любила его, поэтому принялась читать.
"Олеся. Мне нужно объяснить тебе правду, хоть это ничего не исправит. Я не могу сейчас уехать обратно в Москву. Родители против. Я не могу им перечить. Это не спор и не выбор, как я думал раньше. Это долг. И я не знаю, сколько это продлится. Поэтому я не имею права держать тебя в ожидании. Не потому что не хочу тебя видеть. А потому что не могу обещать, что это скоро случится. И если я буду звонить и давать надежду — это будет нечестно. Я не умею исчезать красиво, поэтому говорю прямо. Не жди меня так, как будто я скоро вернусь. Я не знаю когда смогу. Найдешь кого-нибудь другого, я буду не против. Но я помню тебя. Всегда. Д. Ф. Г."
Олесино сердце как будто перестало биться на мгновение. Она сидела, не двигаясь с письмом в руках, и вдруг стало странно тихо внутри. Она перечитала строку ещё раз. Ну и найду, Придурак!

Всем сказала, что больна, поэтому лежала и ела непонятную субстанцию дома. Никто не приходил, так как она сказала: "не впущу!". И так наступил момент свадьбы. ЗАГС. Молодые супруги расписались, регистратор пригласила свидетелей. Витя попёрся первым.
— Мужчина, даму пропустите!
Космос, смеясь, ткнул Олесю в плечо:
— А он у нас не воспитанный!
Она впервые засмеялась, будто ничего и не произошло. Тёти Катя и Таня сразу подхватили её в машину, как будто так и было задумано судьбой.
— С нами поедешь, Олесенька!
— Конечно, с нами!
Олеся не сопротивлялась, только была и рада. Всю дорогу до ресторана они расспрашивали Олесю об Оле. За столом она устроилась между тетей Катей и Космосом, чтоб слушать обе стороны.
— Всё, тут тебе будет весело, — радостно заявила тётя Катя.
— Я не гарантирую, — тут же вставил Космос.
— Ты вообще ничего не гарантируешь, кроме шума, — отмахнулась она.
Саша и Оля целовались так много, что на душе скрипели кошки. Олеся невольно вспоминала губы тирана её души.
— Видел бы его, Коля!
— Тань, ну ты чего ревёшь! — тетя Катя повернулась — Космос, налей!
ВЗРЫВ! Космос лопнул шарик и подпрыгнул, увидев кулак, взял бутылки.
— Какое?
— Горькое.
Он подал им вино и повернулся к Олесе:
— Я сам испугался!
— А чего лопал тогда?
— Да, скучно!
— Вон смотри, как Вите плохо, вообще умрёшь со смеху.
Космос ткнул Валеру и указал на Витю напротив.
— Не обращай, лучше дай вино.
Тут уже кто-то подарил Саше ружье за что тетя Катя ему показала кулак, и розы. Красивые. Прям под губы Оли. Забубнили с правой стороны.
— Кто не пьет? Я не пью?
Олеся, смеясь, наложила себе оливье и продолжила слушать перепалку брата и Космоса.
— Да перед людьми не удобно, сидишь как.
— То есть ты хочешь показать, как я умею пить?
— Кого ты тут собираешься учить?
Валера тут же взялся за бутылку:
— Нет, ну хорошо, Кос, хорошо, давай
Только Олеся заметила отсутствие Томы. Может в уборной. И осмотрела стол в еще одной порции для живота. Космос заметил её аппетит и наложил курицы.
— Всё, таки, Санька у нас благородный
— Ну есть в кого, при такой то тетке
Олеся подавилась от смеха, Космос постучал. Валера всё ещё смотрел на страдания Вити.
— Космос, давай командуй, а то Пчела сейчас нажрется.
Витя встал с бокалом и постучал по нему:
— Дорогие гости, минуточку внимания, у нас сегодня большой день, в большой праздник, мы будем гулять до утра и дальше и дальше, пока не посинеем, — Космос передал ему ключи — а молодые от нас скоро уедут, у них есть дела поважнее, — сделал неприличный жест — сами должны понимать, и вот мы подумали, а куда же молодые поедут в свою первую брачную ночь, — оглядел народ — супер-люкс Националь, чужую квартиру, — парни встали — мы решили вопрос по-другому, Космос, Фил...
Космос оглядел стол:
— А где, Томка, то?
— Сейчас найду
Валера развёл руки:
— Не надо?
— Поссорились?
— Её тошнит
Олеся прошла в уборную. Тамара стояла у раковины, опершись руками о край, и смотрела в зеркало так, будто пыталась убедить себя, что всё нормально.
— Том, ты как?
Тамара выдохнула, коротко, нервно:
— Нормально.
Олеся взяла бумажное полотенце, протянула:
— Давай без “нормально”.
— Свадьбы — это зло.
— Записываю, — спокойно сказала Олеся.
— Особенно чужие.
— Особенно чужие, — согласилась она — Ты пила?
— Когда муж пьет, нельзя отставать.
Олеся засмеялась, поправляя вид невестки, услышала что-то из зала.
— Специально для тебя и твоей красавицы-жены Оленьки…
— Это что Валера?
Тамара оживилась:
— А ну ка пойдем послушаем…
Они вышли. Парни пели "Генералы песчаных карьеров". Тамара села за стол, но Олеся осталась около сцены.

Вы знали ласки матерей родных
А я не знал и лишь во сне
В моих мечтаниях детских золотых
Мать иногда являлась мне
О, мама! Если бы найти тебя
Была б не так горька моя судьба

Олеся заплакала и ушла в кабинку. Она прижалась спиной к двери и закрыла глаза. Слёзы шли сами. Воспоминание пошли сами: Валера плакал на похоронах мамы, как стоял, не зная, куда деть руки; как потом долго молчал, будто слова больше не помещались внутрь. Вспомнила руки мамы, которые они когда-то держали. И бабушку. И их жизнь после. И то, как человек продолжает жить, даже когда внутри у него что-то навсегда осталось там, где уже нельзя вернуться. Олеся вытерла лицо ладонью. Сидела в закрытой кабинке и пыталась понять, почему в самый шумный день вдруг становится так невозможно тихо внутри.

Всей дружно толпой они поехали в новую квартиру. Галдёж стоял на всю набережную. Одни пели:О, цветет Калина!, другие просто пили. Олеся увидела, как Саша, шатаясь, взля на руки Олю
— Ой, ты её не урони!
Они целовались, пьяный разум Валеры начал отсчёт:
— Раз, два!
Его кто-то перебил из топы:
—Фил, стоп!
Космос еле поднимался: Я, падаю!
Открыли шампанское! Разливают! Саша смеялся.
— Не облейте, жену мою!
— Вон три окна видишь? Поднимайтесь, осмотритесь, и нам махните.
— Спасибо за подарок, братья! Я никогда не забуду!
Витя смотрел на Олю:
— Я тебя умоляю, квартиры меньше! Квартирой больше!
— Ладно, до завтра!
Олеся опять увидела, что её взрослые выесняют отношения.
— Тома, я улетаю каскадерить!
Молодоженные пошли к двери. Космос орал.
— Белый, пачка!
Витя добавил:
— Слышь, может тебе помочь?
— Давайте на спор: двойня будет, не меньше! — заявил Валера.
— Сто пудов! — немедленно поддержал Космос.
— Нет.
— Да ладно тебе!
— Нет.
Она махнула рукой так резко, что чей-то бокал выскользнул. Стекло ударилось о землю. Звон.
— На счастье! — крикнул кто-то.
— Ракета готова? — спросил Витя.
— Что за ракета? — насторожилась Тома.
— Они помашут, а мы салют!
— Мальчики, ну опять пальба...
В этот момент молодожёны уже скрылись в подъезде. Все подняли головы к окнам. Ждали. Смеялись. Кричали что-то вслед. И вдруг — ВЗРЫВ. Глухой. Тяжёлый. Такой, от которого воздух ударяет в грудь раньше, чем приходит звук. На секунду весь двор застыл. Олеся даже не сразу поняла, что произошло. Только увидела, как в одном из окон что-то блеснуло. Посыпались осколки. Первым сорвался с места Витя. Следом — Космос. Потом Валера. Тома рванулась за ними, но Олеся схватила её за руку. Благо, никто не пострадал. На ночь все семером остались у отца Космоса.